Уже десять лет я руковожу Всеизраильским обществом переживших Катастрофу. До этого такую организацию, только местного значения, я создал в Гуш-Дане. Члены нашего общества живут в 7 S -ми городах и населённых пунктах Израиля, и нет такого дня, чтобы мне не позвонили несколько десятков человек. В последние 5–7 лет мы работаем с правительством и кнессетом. Ещё не так давно мы не были признаны, а теперь нами и нашими русскоязычными депутатами проведены два закона Израиля, устанавливающие права переживших катастрофу. Мы добиваемся того, чтобы в их число были включены все, в том числе беженцы и эвакуированные. Я на своём опыте, опыте человека, который бежал по дорогам войны, а потом оказался в гетто, познал, что участь беженца — это участь человека, попавшего в Катастрофу.

До начала войны мы жили в Бессарабии, в районном центре Резина, недалеко от Кишинёва. Сначала под румынами, а с 1940 года под властью Советов. У папы была земля, для обработки которой он нанимал рабочих. Ещё в 1935–1939 годах мои родители собирались эмигрировать в Палестину, и для этой цели отец приобрёл пару прекрасных вороных лошадей и фургон. Когда началась война, мы в этом фургоне пустились в бегство. Пересекли Днестр и двинулись на восток по Украине, стараясь передвигаться по ночам, когда меньше бомбили. Сразу же мы оказались в потоке беженцев и так двигались сотни километров.

Помню, переночевав в брошенном доме в деревне Добровеличка Кировоградской области, мы вдруг на рассвете оказались в немецком окружении: был сброшен немецкий воздушный десант. Те из нашей колонны, кто успел на несколько минут раньше запрячь в повозки своих лошадей, ушли, а мы остались. На наших глазах с неба посыпались десантники, парашюты с техникой. Бросились бежать красноармейцы. Немецкая пушка выстрелила в поднимавшуюся в гору машину и полетели клочья разорванных люден.

Немцы погнали нас обратно, и нам довелось дважды пересечь линию фронта: там, где кончалось кольцо высаженного десанта, и там, где за окружёнными частями Красной Армии надвигалось немецкое наступление. два-три дня мы находились в сужавшемся коридоре вместе с советскими войсками, в сплошном огне. На подводах, пешком. Старики, женщины, дети… Ужасно, когда кто-то теперь говорит, что этого не было.

Однажды, когда мы ночевали в лесопосадке, кто-то отсюда сделал несколько выстрелов ракетницей — очевидно, наводя на цель советские самолёты. Они сразу стали страшно бомбить немцев. Когда это закончилось, немцы прочесали посадку и напили нас. Схватили меня с отцом и отвели в какое-та заброшенное строение неподалёку. Там немец с винтовкой в руках требовал: «Признавайтесь, кто подавал сигналы?» Он повторял свой вопрос, мы говорили, что не знаем, и он свирепел: «Если не признаетесь, застрелю!». Когда и это не помогло, он нас разъединил, поставил к разным стенам и говорит отцу: «Если ты не признаешься, я сейчас застрелю его!» И сделал несколько выстрелов в стену, рядом со мной, зацепил одежду. Потом — ко мне с тем же требованием. И начал стрелять в стену, у которой поставил отца. «Не хотите признаться — застрелю обоих!» И видно было, что он это сделает. В это мгновение повторился советский воздушный налёт. Немец бросил винтовку и убежал. Вот и говорите после этого, что не бывает чудес.

На этом страшном пути мы испытали на себе злобу украинских полицейских. В одном месте мы обнаружили ведущую от дороги полоску просыпанной крупы и по ней в десяти-пятнадцати метрах в стороне нашли разграбленный склад. Стали сметать рассыпанную на земле крупу. Полицейские, гнавшие нас, кинулись с палками и нагайками.

Так нас пригнали обратно к Днестру, в Рыбницу. Здесь было сильнейшее наводнение. Днестр затопил Рыбницу и наш городок по другую сторону, Резину. Из затопленных подвалов всплыли бочки с солениями. Мы их вскрывали, и это спасло от голодной смерти. В этот период мы были относительно свободны, но как только схлынула вода, румыны отделили несколько улиц и организовали гетто.

Жили в немыслимой тесноте, в голоде и холоде. Нас гоняли на работу на железнодорожную станцию — погрузка, разгрузка вагонов. С нами был мой двоюродный брат Мойше Гуральник, двадцати двух лет. Его забрали на работу в каменоломни в Варваровке. Там не кормили, и те, кто сразу не умер, превращались в живые скелеты. Брату, который ещё держался, поручили сопровождать подводы с этими полумертвецами на обратном пути в Рыбницу. Некоторых из них у нас в гетто выходили, а брат через неделю умер.

То, что многим удалось уцелеть, надо считать заслугой коменданта — румынского полковника, который, видимо, не питал к евреям вражды. Одной из его затей было строительство парка на месте разрушенных наводнением домов в центре гетто.

В парке сооружался памятник Антонеску. Тысячи людей днём и ночью рыли землю, таскали тяжести, дробили и шлифовали камень. Всё вручную, почти без инструментов. Зато эти люди,

то есть мы, не подлежали отправке в лагеря смерти. Спустя некоторое время «колонель» разрешил устроить в гетто швейные мастерские — для выполнения армейских заказов, попутно с которыми евреи могли что-то шить «на сторону», сбывать местным крестьянам, за что получали продукты. Людям удавалось выходить за территорию гетто и батрачить у тех же крестьян.

Так выживали. В самом конце оккупации в гетто даже появилась пекарня.

Нельзя умолчать и о евреях, которые издевались над своими соплеменниками в гетто. «Колонель» назначил над нами старшего из числа евреев, «примара». Его звали Мойше Вайншток. Вокруг него сорганизовались подручные. Во время работы они нас подгоняли, кидались с нагайками.

В 1942 году мне исполнилось 13 лет — еврейское совершеннолетие. Находившийся с нами в гетто раввин Хаим-Залман пользовался некоторым расположением «колонеля». Комендант, например, ему единственному разрешал выходить за ограждённую территорию, чтобы раввин мог совершать ритуальные омовения («микве») в водах Днестра. Больше того, Хаима-Залмана сопровождал румынский солдат. Это продолжалось во всё время оккупации. По утрам, зимой и летом, раввин погружался в реку. Одним зимним утром солдат не пришёл, и Хаим-Залман сказал моему отцу, с которым был в приятельских отношениях:

«Шимон, пойдём со мной, поможешь». Выбираясь из проруби, он попросил отца подать ему руку Лёд под отцом проломился, и он оказался в воде рядом с раввином. Насилу выбрались.

Третьего февраля 1942 года Хаим-Залман провёл церемонию празднования моего совершеннолетия — бар-мицвы. Конечно, в глубокой тайне, в подвале, но всё было как положено. Жена Хаима-Залмана умудрилась даже собрать какое-то угощение.

У «колонеля» была фаворитка молодая красивая русская женщина по фамилии Воробьёва, которая впоследствии оказалась советской разведчицей. Она имела профессию конструктора. По её инициативе комендант стал строить новую церковь, а строителями, конечно, были евреи из гетто, которых тем самым он спасал от уничтожения. Когда строительство подходило к концу, Воробьёву заподозрили немцы. К ней подослали двух офицеров, которые пригласили её на пикник за город. Там дело кончилось тем, что она застрелила обоих, а сама скрылась. Это было уже накануне освобождения. Потом обо всей истории Воробьёвой подробно писали советские газеты.

В конце 1943 — начале 1944 года в нашем гетто ощущалась связь с партизанами. Ребята постарше меня явно получали от них задания. Оказалось, что мы, узники гетто, можем быть полезными как разведчики. Чтобы не вызывать подозрения у немцев, которых всё больше становилось в Рыбнице в связи с их отступлением, мы, подростки, надев крестьянскую одежду, шли к ним с корзинками яиц или другой снедью, которой снабжали нас старшие товарищи. Немцы сами вынимали доски в ограждениях. Туда мы совали свои приношения, а оттуда в обмен получали что-нибудь из одежды.

При этом мы старались рассмотреть, что там за забором, чтобы потом сообщить тем, кто нас послал. однажды это едва не окончилось для нас трагически. В корзинке оказались тухлые яйца. Мы с Мишкой Судетом, рыженьким небольшого роста мальчишкой, не успели далеко отойти, как застрочили автоматы. По счастью, в нас не попали.

В начале 1944 года всё гетто погнали под конвоем к Днестру. Над нашими головами помчались тройками и десятками советские самолёты – бомбить заднестровскую оборону. Там на наших глазах началась мощная бомбардировка. В этот момент отец потянул меня за руку прочь из колонны, и мы с ним и с мамой оказались в придорожном брошенном доме. Колонна перешла через мост, и её погнали в сторону Румынии, а мы остались.

После войны учился, получил высшее образование, был в Одессе руководителем крупных строительных организаций.