Я родилась в Полесской (теперь Гомельской) области, в местечке Озаричи. Там я выросла и в 1941 году закончила 9 классов белорусской школы. В день 22 июня одна из моих младших сестричек плакала: другой купили новую юбку, а ей нет. И вдруг по радио выступление Молотова: началась война. Я говорю: «Вот тебе юбка сейчас будет».

В тревоге мы прожили в местечке до 5 августа. Через нас ехали глузские, паричевские евреи, а наше местечко сидело. Пока пятого августа нас не разбомбили. Хорошее местечко было.

Мы убежали в лес — папа, мама и пятеро детей. Вернуться назад было уже нельзя, потому что не пускали солдаты. Это их немцы бомбили, а с ними и нас. И пошли, пошли странствовать лесами. Сначала по Белоруссии, а потом перешли на украинскую землю.

Надо сказать спасибо моему отцу: он вывел всех, у немцев никто не остался. Он сказал: если не немцы, то нас убьют местные жители. Его родители, три сестры с детьми, мамины родители — всем он сказал, чтоб шли за ним. К нам примкнули две чужие семьи — Спивак (пять человек) и Лиокумович (шестеро).

Вышли пешком. А по дороге, в деревне Василевичи, знакомый председатель колхоза дал папе подводу и лошадь. Другую лошадь с повозкой дал в Брагине моей тёте военкомат, потому что у неё забрали мужа и старшего сына. В Брагине к нам присоединились мамины сёстры. У нас уже был целый обоз: около сорока человек, шесть лошадей с подводами. Когда по дороге, в колхозе, нам дали для ночлега хату, в ней спали 26 родственников. Останавливались на отдых и на ночлег в лесу или в поле. Составляли возы, приносили сено из снопов, устраивали навес. Много мокли и мёрзли.

Удивительно, что наш папа никогда не спрашивал дорогу, находил сам. Его звали Менахем — «утешение», и он один во всём нашем местечке носил это имя. Он был удивительный человек: красивый, умный и очень добрый. Папа родился в 1890 году, получил еврейское образование, учился в ешиве. Потом работал в конторе «Кожсырьё». По своим способностям он был деловым человеком. Видимо, за свои деловые качества папа и был объявлен «лишенцем» (лишённым избирательных прав). Его загнали в колхоз на шесть лет — с 1929 года по 1935-й включительно. Семья обнищала, нечего было есть. Была корова. Её доили, а на проданное молоко покупали для неё сено. Но в «Кожсырье» папу ценили. Ему оставили лошадь (которая убежала во время бомбёжки), а также документы и печать конторы. Документы мама сожгла. А печать нам пригодилась: мы составляли справки о членах семьи, ставили печать, и в сохранившихся по дороге магазинах нам отпускали хлеб.

И так мы блуждали до начала 42 года. На дорогах было много людей, которые шли и ехали в том же направлении. Население нас не трогало. Только в одном месте, когда мы во время бомбёжки притулились у крестьянского дома, хозяйка нас про-гнала: «Паняй, паняй, а то сокирой дам!» («Проваливай, проваливай, а то дам топором!») Зато в другой деревне оставшиеся без родителей трое мальчишек пустили нас в хату и принесли соломы на пол. Часто спали в снопах, там же искали друг у друга вшей. На стоянках папа пел еврейские песни.

Однажды под Курском налетели самолёты, все бросились бежать, а младшая, четырёхлетняя сестричка так и осталась на возу, пересидела.

Добрались до Воронежа. А шли мимо Чернигова, Щорса, Сум, Льгова. В Курске нас накормили в столовой для эвакуированных. Нам дали кашу в мисках, и мы унесли эту кашу с мисками. Так у нас появилась посуда.

В начале 1942 года мы были на станции Отрожка Курской области. Зал ожидания станции был набит беженцами. Нашу одежду «прожарили» — обработали, чтобы уничтожить вшей, но когда мы её надели, вши ожили.

Нас всех поместили в товарный вагон и отправили. По дороге на эшелон налетали самолёты. Тогда поезд останавливали, все разбегались, а потом кричали, звали друг друга. Случалось, поезд пошёл, а человек остался. Папа строго приказал: без его команды никто не должен двигаться с места.

Однажды остановились в Саратовской области, в степи: пропускали воинские эшелоны. Мужчины открыли ворота. К нам подъехали люди и сказали, что они из местного мясомолочного совхоза. Сказали, что у них освободились дома выселенных поволжских немцев, и они могут нас взять к себе. Наши, услыхав, что есть работа, еда и жильё, все выгрузились. Пригнали быков, всех посадили на подводы и повезли.

Обещанные дома оказались лачугами — глиняные мазанки. Никаких признаков того, что здесь раньше жили люди, не было. В таком домике, состоявшем из одной комнаты, поселились две семьи: наша, из семи человек, и семья Спивак — их было пятеро. Раздобыли доски, сделали полати на двух стенах. Топили сеном. Папа в совхозе возил сено и сбрасывал у нашего дома вязанку.

Поскольку у нас было тепло, к нам ещё приходили ночевать дедушка Арн-Мейше, мамин отец, и его сестра Марьяся. У неё было пятеро сыновей, и все, кроме старшего, Пинхаса, который был репрессирован, ушли на фронт. Никто из сыновей не вернулся. Папа её тоже взял с собой. Не доезжая до Курска, во Льгове, тётя Марьяся тяжело заболела, и её поместили в больницу. Врачи говорили папе: не задерживайтесь, спасайте семью. Здесь каждый день бомбят. А она всё равно умрёт, и из-за старой женщины вы погубите семью. Но папа сказал, что он её не оставит немцам. Моя сестра вспоминает, как папа вынес тётю Марьясю из больницы на руках и положил в подводу. И представьте: она выздоровела, нашла свою дочку в Чкаловской (Оренбургской) области, после войны жила в Минске, пережила нашего папу.

В совхозе папа и двое его племянников — мальчики Мотл и Лёва Черняк — возили сено. Остальным работать было негде, и, кроме того, мы были разуты-раздеты. Еле пережили эту зиму… Выдавали по 200 граммов хлеба на иждивенца, а мы все были иждивенцы.

А летом перебрались в колхоз. Там мы сортировали зерно, и нам давали хлеба больше. Но в том же 1942 году меня мобилизовали в фабрично-заводское училище (ФЗУ). Мне было уже 17 лет. Попала в Свердловскую область, на Урал. Изучала горное дело и должна была стать шахтёром. Представьте, худенькая, слабая еврейская девочка — в шахте. Через четыре месяца, когда мы закончили теорию, нас, группу из 40 девушек, должны были спустить в забой. Но костюмов было только 20. Поэтому сперва спустили группу из двадцати девушек, а мы, остальные, остались ждать. Знаете, со мной иногда бывает бог, честное слово. Когда подошла наша очередь, из заводоуправления пришёл человек и всё отменил, сказал, что шахта закрывается.

Нас отправили на военный завод и начали обучать слесарному делу. После этого отправили на другой военный завод, в посёлке Верх-Нейвинск Нижнетагильского района — слесарями 3-го разряда. Это был крупный завод. На нём были доменные печи. Переплавляли поступавшие с фронта разбитые самолёты и, кажется, изготовляли детали для авиастроения. Директором завода был Фельдман, отделом кадров заведовала Римма Михайловна Зак, еврейская женщина, эвакуированная из Одессы. Она меня отвела в инструменталку (инструментальное отделение) механического цеха, где работали слесари 7-го разряда, но дали работу и мне.

В 1944 году мои родственники перебрались в Воронежскую область, потому что в саратовском колхозе невозможно было жить. Читая газеты, они выбрали село Хлебородное Садовского района, надеясь, что там есть хлеб и сады, и не ошиблись. Родители написали мне, что собираются возвращаться в Белоруссию, зовут меня. Не без труда мне удалось уволиться с завода. Мне и ещё одной девушке, ехавшей со мной, дали в дорогу килограмм пшена, кусок рыбы и немного хлеба. Мы ехали десять дней. Это было в июне 1944 года. Выйдя из поезда на станции Анна, я подумала: «Вот бы поесть пшённой каши!» От Анны до Хлебородного двадцать километров, транспорта никакого, надо идти пешком. Когда я подходила к дому, папа увидел меня в окно и выбежал навстречу. В доме на столе стояла пшённая каша.

Я сразу пошла работать на ток — молотить зерно. Мы уже работали вместе: папина сестра, мамина, ещё приехала мамина сестра – несчастная, с четырьмя детьми, откуда-то из Средней Азии, где у неё умер муж. Они приехали страшные.

Нам поручили отсортировать семена сахарной свёклы, которые вместе с мусором заполняли огромный сарай. За эту работу нам дали 32 килограмма сахару мы его не ели — только два килограмма я отнесла одинокой больной женщине в другое село, а 30 килограмм повезла продавать в Анну, на рынок. доехала на подводе с двумя местными женщинами. Стою. Волосы разделены пробором, чёлка, чтобы не разлеталась, смазана мылом. Подходит мужик, спрашивает. Сомневается, что у меня в мешке 3о килограмм, и берётся взвесить сам. Пошёл в весовую… Это мне бог помог, что он просто не ушёл с этим сахаром. Возвращается и говорит: «У тебя здесь двадцать восемь килограмм». Что я могла сделать? Так он мне и заплатил за этот вес.

Эти деньги полили у нас на билеты в Белоруссию. Но уехали мы не скоро. Уже после победы колхоз нам выделил большой участок земли. А земля там такая, что посади камень — вырастет. мы разохотились и посадили огород: кукурузу, картошку, дыни. Всё взошло, радостно было смотреть. Но надо ехать домой.

В августе 1945 года мы выехали в Бобруйск. Знали, что на месте нашего местечка теперь пепелище. А в Бобруйске мамина и сестра с мужем, инвалидом войны, получили какую-то квартирку. Мы приехали В Бобруйск и рассчитывали вместе С папиной сестрой и её мальчишками снять хотя бы сарай. Но в Бобруйске всё было забито возвращавшимися евреями и людьми из деревень. мы двинулись в сторону нашего местечка и остановились в районном центре Калинковичи. Это от нас в пятидесяти километрах, отец и братья там побывали. От местечка почти ничего не осталось. Нашего дома не было: похоже, его просто свезли, потому что он был новый и хороший. А соседний уцелел. Там жил раньше сапожник Зама Шульман с женой Боданой, красивая была женщина. Перед самой войной они купили этот дом. Зама настаивал на эвакуации, а жена не хотела. Он уехал один, потом даже женился. А она погибла. У них было двое детей — Соня и Лёва, худенькие такие. Когда Бодану убили, дети прятались в сарае у белорусов и умерли от голода. Тогда много было таких рассказов. Люди встречались на рынке, на улице и рассказывали, кто как погиб, кто уцелел.

Была у нас в местечке маленькая речка Виша. Там плескались ребятишки, женщины полоскали бельё. Когда из местечка ушли евреи, речка пересохла. Наш отец заболел и вскоре умер.

А что было после войны, лучше не вспоминать. Не только не получали никакой помощи от советской власти, но и у родственников за границей (у мамы были в Америке двоюродные братья) не смели ничего ни просить, ни брать. Моя зарплата в банке, где я устроилась работать, была 100 рублей в месяц, а буханка хлеба на рынке стоила 150.