Родился я в Витебске в 1931 году, но не знаю ни месяца, ни дня своего рождения. Нас было четверо братьев, я — третий по старшинству. Папа после Финской войны был оставлен в армии, и 22 июня 1941 года он находился на западной границе, где служил командиром сапёрного взвода. В тот же день и погиб. Место гибели: Белостокская область, местечко Снятово. Откуда такие точные сведения? Во-первых, 17 июня мама получила оттуда письмо, в котором отец сообщал, что 25 июня приезжает из отпуска командир и папу освобождают. ТаДобавить записьк что мы ждали его домой. А во-вторых, позднее мой старший брат встречался с нашим земляком, который был рядом с папой в момент его гибели. По словам этого человека, папа был убит во время немецкой атаки, на бегу, сам же он только и смог, что оттащить тело в сторону от дороги.

Дядя, муж папиной сестры Гени, работал на Витебском станкостроительном заводе имени Кирова и имел бронь. Он взял нас в поезд, с которым эвакуировался завод. Шли вагоны с оборудованием и людьми. Мы ехали в теплушке, и я лежал на второй полке, когда в Невеле поезд попал под бомбёжку. Помню это отчётливо, потому что с этой второй полки я и вылетел наружу. Бомба попала в один из двух паровозов, тянувших поезд.

По полю рассыпались люди, и немецкие самолёты открыли пулемётный огонь. Не помню, как далеко я отбежал, но спрятался в кабине разбитого грузовика. И тут появились солдаты. Один схватил меня за шиворот и кинул на землю. Они бегали по полю и заставляли людей лечь. Тут же я увидел, как они положили на землю сброшенных с самолётов диверсантов.

Простояли в поле довольно долго — может быть, сутки. Потом уцелевший паровоз потащил состав дальше. Где-то в районе Ельца нас и ещё часть людей пересадили в другой состав (первый проследовал на Урал, в Чкалов). И после этого мы странствовали ещё долгие месяцы. Надо сказать, о нас заботились, насколько это было возможно в той обстановке. кормили в столовых, на некоторых станциях подгоняли машины для санобработки -проще говоря, для уничтожения вшей. А на одной станции даже повели всех в баню.

Конечно, мы, мальчишки, промышляли, как могли: ведь несмотря ни на что, голодали сурово. Однажды на остановке милиция оцепила вагон, пригнанный откуда-то из Прибалтики. Двери были открыты, и мы увидели, что вагон снизу доверху гружён салом. Вот была нам задача — утащить сколько возможно. Мы с нею справились.

Не помню, как это получилось, но какое-то время ехали мы на открытой платформе, гружённой солью.

И попали в Баку. Там всех нас пересадили на пароход. Плаванье через каспийское море, в Красноводск, было мучительным. Мы выбрались из забитого людьми трюма на палубу, где можно было дышать и где легче было переносить морскую качку. Перед нами на Красноводск было отправлено два парохода с беженцами, и оба попали под немецкую бомбёжку, а нам повезло: не видели ни одного самолета.

В Красноводске мы купили селёдочные головы, поели. И тут оказалось, что в городе большая проблема с пресной водой. Её подвозили сюда в цистернах, ею даже торговали на рынке. Помню эта невыносимое чувство жажды, которую нечем утолить.

К счастью, в Красиоводске мы были недолго. И снова — железная дорога, восточное направление. Едем в Среднюю Азию.

Наконец поезд остановился в Ташкенте, и его, как это часто бывало во время нашего бесконечного путешествия, загнали в тупик. Мы со старшим братом Юрой отправились на рынок. Возвращаясь на станцию с украденными дынями, попали в облаву: милиция отлавливала беспризорных детей, которых тогда было великое множество. На каждой станции, где мы останавливались, мы видели оборванных беспризорных детей.

Нас посадили в машину и отвезли в детприёмник. Помыли, переодели в одежду защитного цвета, накормили и уложили спать в большом бараке. Там мы провели двое суток и при первой возможности сбежали. На станции своего эшелона не нашли. Стали спрашивать — говорят, ушёл два дня тому назад. Один железнодорожник указал нам направление.

Вскоре в ту сторону проходил товарный состав с цистернами. У станции он замедлил ход, и мы с Юрой вскочили на ступеньки. Сначала устроились на верхней части цистерны — там есть площадка, но потом пришлось опуститься пониже, поскольку было очень холодно. Так ехали около суток. Промёрзли, изголодались. И вдруг, минуя какую-то станцию, увидали на дальнем пути свой, такой знакомый нам, эшелон. люди развешивают возле вагонов бельё … Мы спрыгнули на ходу и пришли к своим.

Не могу теперь восстановить в памяти большой отрезок нашего дальнейшего маршрута, но некоторое время спустя мы оказались на Северном Кавказе. На какой-то станции мы с Юрой видели на базаре безобразную сцену: местные жители издевались над беженцами. Помню, как один из местных держал под руку приезжего, а потом плюнул ему в лицо и растер свои плевок. А другие гоготали.

Мы были в Черкесске, откуда нас отправили за сто километров, в глубинку — в станицу Сторожевую. Там мы прожили месяца два. Станица большая, очень богатая, но — медвежий угол. Например, о начале войны там узнали с опозданием на три дня. Приняли нас замечательно и хотя разместили в каком-то хозяйственном помещении, но дали всё необходимое. Дали и телёнка. Мать устроилась где-то работать, а нас, младших, поместили в детское учреждение. Чтобы выправить документы, мать несколько раз ездила в областной центр – Черкесск. Поехав туда в очередной раз, она нашла учреждения пустыми, только ветер носил бумаги: сюда подходили немцы. Никто ничего не сообщал, нужно было раздобывать информацию самим и самим спасаться. С этим мрачным известием мама вернулась в Сторожевую. Нас и ещё одну семью беженцев отвезли на подводах в Черкесск, откуда мы пешком двинулись на восток. Брели несколько дней по полям, до самого Пятигорска.

Это был сентябрь, пора изобилия овощей и фруктов. Мы пришли в город около полудня. Мама сразу раздобыла чугунок картошки и нашла кров: какая-то женщина предложила нам жить у неё. «Как у вас, тихо?» спросила мама. «Тихо», — ответила хозяйка.

А часов в восемь вечера налетели немецкие самолёты и сбросили десант. В течение нескольких часов город был захвачен.

Тогдашний Пятигорск – это фруктовые сады, переходящие один в другой. Мы стали уходить садами. Младшего брата Абрашу (Борю) мама несла на руках.

Вдруг услышали впереди, в темноте, русскую речь и вышли на людей: две женщины и двое мужчин говорили о чём-то. Потом мы узнали, что мужчины — лётчик и штурман сбитого над Пятигорском советского самолёта. Они были в гражданской одежде, но с пистолетами. А женины местные. Нас накормили. И тут же мы, уже в сопровождении лётчиков, двинулись дальше. Только перешли дорогу, как натолкнулись на немецкого парашютиста, снимавшего парашют. Я бросился за куст, а один из лётчиков сразу выстрелил и убил десантника.

Лётчики вывели нас из города. С нами выходили и две женщины – воспитательницы детского сада, которые вели больше десятка детей. Много беды видели по дороге. Видели, как раненые пытаются остановить машины, и как машины пролетают мимо.

Шли очень долго, но пришли к железной дороге и к стоявшему там эшелону. И снова. гвалт, детский плач. И опять есть человек, который всем распоряжается. Лётчики протолкались к нему. Один из них, указывая на нас и, наверное, предъявив своё удостоверение, сказал, что мы — его семья, и просил посадить нас в поезд. Это возымело действие. Начальник пошёл с нами вдаль поезда и стучал в вагоны, называя своё имя и должность, но те, кто был внутри, либо не хотели открыть двери, либо, увидев нас, пятерых, клялись, что вагон забит до отказа. Наконец, применив силу, нас поместили в вагон.

Так мы отправились на Урал, где в городе Чкалов (Оренбург) находились наши родственники – тётя Геня с мужем Александром Исаевым и их детьми. Там мама устроилась уборщицей на завод. И вскоре умерла на рабочем месте от дистрофии.

Нашего младшего, Борю, старшие братья отдали в детский дом, туда же пристроили и меня, а сами записались в ремесленное училище. Но я через пару месяцев явился к ним в общежитие, а потом устроился и в училище, сказав, что родился двумя годами раньше, чем это было на самом деле. Думаю, мне не поверили, но в училище взяли.

Так 2б сентября 1943 года начался мой трудовой стаж. И было мне 12 лет. Учился на слесаря и работал потом на Чкаловском станкостроительном заводе № 170. В 1949 гаду попал под суд за опоздание на работу. В течение 14 месяцев у меня вычитали четверть зарплаты.

Вернулся в Витебск, потом учился в Минске и много лет работал в своём родном городе технологам машиностроительного оборудования, был также мастером на заводе.