ЛИТВА, ЛЕДОВИТЫЙ ОКЕАН, ИЗРАИЛЬ

В 1940 году Литва стала советской республикой. В страну, разумеется по просьбе трудящихся, а вовсе не по тайному сговору между Гитлером и Сталиным о разделе Восточной Европы, была введена Красная армия. В 1941 году, за несколько дней до 22 июня, в рамках программы по депортации «буржуазных элементов», чины НКВД объявили указ о высылке на восток. Через пару недель вся территория Литвы была уже под властью немцев, которые немедленно начали депортацию евреев на запад. Два безумных государства – две политики геноцида: нацистская – этническая, и советская – социально-политическая. Высылка в Сибирь формально спасла от газовых камер, хотя обрекла почти наверняка на гибель от множества других причин. Слово «почти» оказалось решающим: все должны были быть «стёрты в лагерную пыль», много раз за время «крутого маршрута» люди были почти уничтожены, однако выжили.

 

Откуда же берётся это чудодейственное «почти”? Ответ прост: в любой человеческой истории существуют люди, не лишённые природной человеческой доброты, они-то и создают то самое «почти», которое помогает уцелеть. Иные скажут, сколько можно напоминать обо всех этих ужасах, я уверен, что люди никогда не устанут читать о том, что составляет их необъяснимую историю.

Василий Аксёнов.

 

Якутск как отдаленный город Сибири сделался пунктом, куда правительство высылало ссыльных всех категорий. Ссылку в Якутск мы наблюдаем со второй половины XVII столетия. Тут преследовались соображения не только карательного характера, но и колонизационные: необходимость укомплектовать малочисленные отряды «служилых людей» окраины.

С 1826 г. стали прибывать в Якутск декабристы.

Якутская область стала излюбленным местом «водворения» политических ссыльных, особенно с 1878 г. — начала административной ссылки в Якутию. С этого времени г. Якутск сделался буквально «пересыльной тюрьмой». Десятками, а позднее значительно большими группами ежегодно прибывали в Якутск «политики» и отсюда распределялись по округам области. Через Якутск прошли Николай Гаврилович Чернышевский, Владимир Галактионович Короленко и ряд других известных общественно-политических деятелей. В Якутске совершались крупные политические истории.

В 18 веке, который еще называют «бабьим», потому что в это время на российский трон всходили в основном представительницы прекрасного пола, в якутской ссылке побывало немало царских сановников… К примеру, любых дворцовых интриг боялась дочь Петра I — императрица Елизавета, которая, как известно, редко щадила своих врагов.

 

Докладная записка НКВД Якутской АССР в НКВД СССР о положении и трудовом использовании спецпереселенцев, прибывших на рыбные промыслы в Якутию в 1924 г., по состоянию на 15 марта 1943 г.

 

В порядке выполнения постановления ЦК ВКП(б) и СНК СССР от 6 января 1942 г. «О развитии рыбной промышленности Сибири и ДВК» за период с июня по сентябрь 1942 г. в Якутию было завезено 9080 чел.  спецпереселенцев. Весь завезенный контингент можно разделить на 2 резко различающиеся группы:

а) литовцы и литовские евреи, выселенные из Литвы в 1941 г. до начала войны с фашистской Германией, бывшие капиталисты, торговцы, чины полиции и иной элемент. Многие главы семей этого контингента находятся и в настоящее время в концлагерях Свердловской области и Красноярского края. Эта категория лиц первоначально были поселены в Алтайском крае и в 1942 г. в связи с решением ЦК ВКП(б) и СНК СССР были направлены в Якутию для использования, в основном, в рыбной промышленности. Всего за навигацию 1942 г. в Якутию было завезено литовцев и литовских евреев 3886 чел.;

б) вторая группа — финны и немцы, выселенные из пригородных районов г. Ленинград

Обе эти категории спецпереселенцев – как литовцы, так и спецпереселенцы из-под Ленинграда, — прибыли летом и осенью 1942 г.  эшелонами в Якутию и все на одинаковых основаниях и условиях используются в промышленных и иных объектах Якутии.

Копии списков спецпереселенцев имеются в райотделениях НКВД. Как уже указывалось выше, значительное число завезенных спецпереселенцев из-за старости и неспособности к физическому труду вообще не могут работать. Приведем несколько типичных фактов, подтверждающих это положение

«Рахлинас Израиль — переселенец из Литвы в Булунский рыбзавод, образование высшее коммерческое, ранее работал представителем датских фирм в Литве, семья — мать 62 лет, работать не может, жена больная, работать не может, детей двое от 2-х до 6-ти лет, работать не могут; сам к  физическому труду не способен, иной работы нет».

«В 1942 г. на Быков Мыс завезено около 1,8 тыс. спецпереселенцев. Ни один ловец из спецпереселенцев в 1942 г. не выполнил производственных норм по добыче рыбы. В их числе на завод завезены 76 чел. стариков и старух, не могущих работать, физически негодных к работе — 176 чел. и малолетних детей — 450 чел. Все эти лица являются тяжелым бременем для завода» (Из докладной директора рыбзавода Семыкина от 24 февраля 1943 г.).

Так, по требованию предоставить спецпереселенцам сносные условия пом. нач. отдела кадров Быковского рыбзавода Домбронский в декабре 1942 г. заявил спецпереселенцам: «Зачем вас везли сюда? Вас надо было расстрелять на месте».

Домбровский в настоящее время за необеспечение работы и использование служебного положения снимается с работы.

«По Быковскому рыбзаводу основная масса спецпереселенцев живут в земляных юртах размером 18 м на 8 м В каждой юрте помешается в среднем 60 чел. На одного человека приходится от 1,8 м²  площади до 2 м². Юрты внутри имеют 2-ярусныс нары, на которых и живут, и спят спецпереселенцы.

Грязь, скученность, теснота, антисанитария — все это характерно для юрт и бараков, где живут спецпереселенцы. Юрты, сложенные из мерзлой земли, при топке печей дают воду, которая стекает от оттаявшей земли, а внизу от холода все застывает.

В Усть-Янском и Булунском районах на побережье Ледовитого моря вообще ничего не растет, голый камень и вечная мерзлота».

«По одному Быковскому рыбзаводу только на главном участке, где  проживают около 1 тыс. человек спецпереселенцев, за январь и февраль 1943  г. отмечено фельдшером амбулатории 200 заболеваний разными болезнями,  из них 77 случаев цинги, 40 случаев туберкулез, 18 случаев грипп, 16 случаев сыпной тиф, 11 случаев поноса, 8 случаев обморожений и т.п.». Особенно широкое распространение имеет во всех районах цинга.  Можно сказать, что от 30% до 40% состава всех спецпереселенцев больны цингой.

 

Заключение 

Хозяйственные организации, в системе которых используются спецпереселенцы, трудовое устройство их не организуют, необходимых и возможных к исполнению бытовых условий не создают, проявляя в этом вопросе недопустимую беззаботность. И, как следствие всего этого, создается по существу почва для всевозможных вылазок антисоветского элемента, проявления недовольства отсталыми элементами, что легко может быть использовано в контрреволюционных целях.

Народный комиссар внутренних дел ЯАССР, 

полковник государственной безопасности М. Савинов Начальник ЭКО НКВД Якутской АССР, майор госбезопасности М. Вишняков

 

 

1941 год. В то время семья Лонке жила в просторной квартире в центре Ковно. Отец открыл пушной магазин, в котором была занята и мама. Дедушка был известным портным. Бабушка и няня опекали внуков. А в детской комнате находилась толпа милых, беспомощных и лупоглазых кукол…

Старший, Арончик, уже начал ходить в гимназию, и младшей Хае, «ходившей пешком под стол», он казался совсем взрослым (см. фото: Хая и Арон).

 

Советская власть стремительно приближалась к налаженному быту. В марте сорок первого семья отпраздновала четырёхлетие Хаи, а в середине июня, среди ночи, семью постигла участь тысяч «буржуазных элементов» и «врагов народа». «Полчаса на сборы, разрешается 100 кг вещей на семью, питание на месяц и без апелляций и возражений». Во избежание недоразумений, в проёме двери стоял красноармеец в фуражке с ядовито-зелёным околышем и с торчащим штыком. Родители суетились, а Хаяле, полуодетая, стояла и смотрела высоко вверх на звезду и штык. Прошла вечность, но Хая не успела разреветься. Её сгребли в охапку, посадили в кузов грузовика вместе с мамой, папой и братом, и увезли на вокзал.  Среди мешков, набитых пуховыми подушками и перинами, было тепло, уютно и ничего не понятно.

Дедушка с бабушкой остались дома: в список презренных эксплуататоров их не включили. (Няня Люба каким-то образом исчезла и объявилась здесь, в Израиле, через 16 лет, в кибуце Гиват-Бренер около Реховота). Проплакав всю ночь, они успели прибежать на перрон попрощаться.   Через месяц пришли немцы и оставшихся в оккупации евреев согнали в гетто. Дальнейшая судьба большинства известна. Но были и единицы. Осенью сорок третьего бабушке с дедушкой удалось бежать из гетто, и до конца войны они просидели в погребе у приятелей – литовцев, которые по ночам выпускали их размяться и перекусить «чем Бог подаст».

А пока что, Советская власть «спасала» евреев от фашистов. В скотских вагонах с дырками в полу для естественных надобностей увозили сначала на восток в Алтайский край, а потом, чтоб наверняка, – за Полярный Круг в устье Лены на Быков Мыс. Туда, где никто отродясь не видел быков. Никакого другого смысла, кроме вымирания этого спецконтингента, не просматривалось.

 

Эшелоны добирались через всю Россию до пересылок Алтая и Сибири за два-три месяца. Алтай – это большой регион в Западной Сибири с красивой природой и плодородными землями… Настоящую Сибирь ещё предстояло увидеть.

На вагон – пятьдесят ссыльных и ведро каши в день. (В этом вагоне Хая познакомилась с Шурой Свирской, и та стала лучшей подругой на всю жизнь). Все уже понимали, что началась война. О положении в стране можно было судить по тому, что мелькало за узеньким, зарешечённым окном. Пока двигались по Западной Европе, слышны были воздушные тревоги, налёты бомбардировщиков, а дальше – угрюмые и опустошённые полустанки с замызганными детьми и побирушками. Через много лет один из друзей, художник Арон Априль, рассказал, что они везли с собой небольшие запасы продуктов и иногда делились остатками каши со свободными гражданами через окошко. Однажды выплеснули эту кашу в подол женщине и потом долго наблюдали, с какой жадностью её дети вылизывали ладошки.

 

Может показаться странным, но через некоторое время вагон стал даже нравиться, он стал убежищем, заслоняющим от чужого внешнего мира. К тому же во время остановок раздавали еду: горячий суп, а иногда только селёдку и хлеб. Кормили на станциях независимо от времени суток. Обстановка оставляла желать лучшего, но все желали помочь друг другу. В двадцатиметровом скотнике на колёсах собрались представители разных слоёв общества, которые в обычной жизни никогда бы не встретились. Однако трения и разногласия благополучно разрешались.

 

НЕНАСТОЯЩАЯ СИБИРЬ

 

После Новосибирска поезд медленно повернул на юг и шёл в этом направлении, пока не остановился в Бийске – конечном пункте Транссибирской магистрали. Впервые было разрешено выйти из вагонов без охраны. Тут же появились офицеры НКВД и стали тщательно осматривать багаж: они искали драгоценности, документы и литовские деньги. Ночевать пришлось в пустых амбарах на станции. Рано утром выстроили всех в ряд и стали отбирать тех, кто годился быть рабочей силой. Это напоминало что-то вроде рынка рабов, процедура унижающая человеческое достоинство. На следующее утро погрузили всех в грузовики и повезли в совхоз в семи километрах от Бийска. Ехали по красивой местности, мимо огромных полей с подсолнухами, и эта умиротворённость ободряла. Бийский зерносовхоз считался одним из самых крупных в Алтайском крае. Тут и началась жизнь в Сибири. Первым делом – сходили в совхозную баню, и горячая вода с простым мылом – как мало надо было для счастья. Вечером на собрании в честь приезжих представитель НКВД объяснил, что никто не имеет права уезжать из совхоза без особого разрешения, два раза в месяц являться для регистрации и выполнять ту работу, которую дадут. При нарушении одного из этих правил – три месяца тюремного заключения. Так все стали «спецпоселенцами». Русский язык знали только двое – Израиль Рахлин и Исаак Априль, они и стали постоянными переводчиками на всяких выступлениях. После двух дней отдыха, приступили к работе: мужчины – рыть глубокую яму для силоса, женщины – работать во фруктовом саду. Местные жители были простыми рабочими людьми, и появление спецпоселенцев привнесло интересную и радостную перемену в их скучную и тихую повседневность. Они часто приходили в гости, спрашивали откуда мы, где родились, в каких странах побывали. Женщин особенно интересовала одежда, они никогда не видели ничего подобного.

В официальных советских кругах к спецпоселенцам относились с подозрением, как к ненадёжным элементам, иметь контакт с которыми было небезопасно. Но в жизни то и дело оказывалось, что нормальные человеческие чувства и отношения важнее приказов и ограничений, установленных партией. Так директор ремонтной мастерской Ермолаев однажды под покровом ночи принёс мешок муки, зная, что люди голодают.

 

ИЮНЬ 1942

Привыкать к новым условиям жизни всегда трудно. Тем более оказавшись в совершенно незнакомом мире: люди, хотя и относились к нам по-дружески, имели с нами мало общего. Теперь, когда мы уже знали о масштабах военных действий и ужасах на оккупированных немцами территориях, наша ссылка уже не причиняла прежнюю боль: мы были защищены от гетто и зверств нацистов.

Наступил март. В Алтай пришла весна и всех ссыльных (мужчин и женщин) перевели на тяжёлые физические работы: разбирать старые развалившиеся бараки, построенные из самана – необожжённых кирпичей из глины с примесью навоза и соломы. Работа очень тяжёлая, но был и приятный момент – никто не следил за работой, и появилось чувство свободы.

И вот, в один из дней в конце июня 1942 года, внезапно появившийся офицер НКВД, без всякого выражения на лице, приказал упаковать вещи и приготовиться к отъезду. Куда, зачем и почему? Никто вопросов не задавал – все уже знали: вопросы не задавать, на вопросы отвечать, приказы выполнять! Одно было ясно – любая перемена ведёт к худшему. И снова всех привезли на станцию, и снова загружали людей в знакомые товарные вагоны, и снова никто не знал, что ждёт впереди.

Из Новосибирска поезд пошёл на восток в город Черемхово, остановился в Красноярске, где дали возможность посетить баню пересыльной тюрьмы. Сотни тысяч людей уже прошли по этому маршруту, но мир ещё не знал о размахе сталинских репрессий. Весь путь через Сибирь был пропитан слезами и страданиями невинных. И снова мы чувствовали себя стадом скота, бессильными перед властью.

 

НЕСКОЛЬКО ЗАРИСОВОК

1. Черемхово. Два часа тысяча замерзающих, промокших до нитки из-за проливного дождя людей стоят посреди голого поля.
2. Две большие баржи, которые тянет колесной пароход по реке Ангаре до Заярска, а на них вчерашние усталые люди.
3. Заярск. Люди 3 дня ночуют под открытым небом, ожидая очереди для перевозки в грузовиках к переправе на реке Лене, затем на грузовичках едут по слякотным дорогам через сибирскую тайгу к баржам на реке Лене.
4. Осетрово. В конце третьего дня прибыли в порт Осетрово на реке Лене и погрузились на большой пароход.

За 8 суток на пароходе на реке Лене видели потрясающе красивые пейзажи, фантастические скалы по берегам, бескрайние, покрытые синей дымкой леса и огромные равнины, пугающие своей дикой девственностью.

Мы уплывали всё дальше на север, и после Якутска пейзаж резко изменился: появилась унылая, суровая тундра, а в отдалении склоны гор, покрытые снегом, не растаявшим за лето. Казалось, что это конец всего живого. Все стояли, глядя на этот удручающий ландшафт, когда вдруг кто-то запел:

כל עוד בלבב פנימה, נפש יהודי הומייה,

ולפאתי מזרח קדימה עין לציון צופיה

«Пока ещё в сердце душа еврейская томится, и на Восток, к Сиону устремлён взгляд…»

 

Пели песню «Хатиква» — «надежда) (הַתִּקְוָה).

 

В атмосфере безнадёжности и отчаяния песня дала надежду, это была только наша песня. Мысли и чувства, которые пробуждала «Хатиква», принадлежали только нам, и никакая власть не могла отнять их. Для многих из этих молодых людей мечта осуществилась, в начале семидесятых им разрешили уехать в Израиль. В те минуты песня связала наши судьбы – всего лишь несколько строчек из книги истории нашего народа.

На девятый день пути из Якутска прибыли в посёлок Быков Мыс у моря Лаптевых.

 

…Баржа пришвартовалась на Быков Мысе, на берегу Моря Лаптевых. Остальной караван отправился ещё дальше. Галечные берега без растительности, ржавые бочки, размочаленные брёвна и доски…. Пока не обосновались на пустынном берегу, жили на барже, согреваясь возле железной печки. Однажды, с верхних нар на эту раскалённую печку свалилась Шура, перепугав окружающих. К счастью, обошлось без ожогов.

Местные якуты, ещё помнящие американских скупщиков пушнины, а ныне разоряемые большевистскими инспекторами, сочувственно смотрели на приезжих, помогали обосноваться. Предстояло вырубать пласты дёрна, выкладывать из них юрты, вставлять окна из голубого и непрозрачного льда. Громоздкие и промокшие на барже перины и подушки давали ощущение домашности, без них шансы на выживание были бы сомнительными.

Не имея представления о великих замыслах «старшего русского брата» и о буржуазной или интеллигентской прослойке, якуты никак не могли взять в толк – с какой целью привезли сюда таких непутёвых и странных людей. Их человеческое участие, не загаженное цивилизацией, спасло многих. Благодаря этому женщины и дети научились вязать невода и сети, а мужчины – рыбачить. Так все переселенцы стали членами одной рыболовецкой артели. В юртах вялились огромные рыбы, и янтарный жир капал в плошки, промасливал дощатый настил.  Мама отваривала хвою и ягель и давала Хае это чёрно-горькое пойло с непременной ложечкой рыбьего жира. Отвратительно, но зато помогало от цинги. Лакомством была рыбёшка, которую Арон коптил в дымоходе юрты. После такой трапезы лица и руки лоснились от жирной сажи и было смешно глядеть друг на друга и строить рожицы.

В обмен на утварь или на мамонтовые кости, которые дети иногда находили в окрестностях, якуты приносили куропаток, а то и куски оленьего мяса.

Спасали и американцы, изредка сбрасывая над посёлком консервы: говяжью тушёнку, масло, порошки яичного желтка и молока. Делили всё поровну, но, при этом, чувство голода не исчезало, оно сопровождало лишенцев повсюду.

В повседневную жизнь вошла и учёба. Учителя из «бывших» организовали занятия для детей. Одна учила начальной грамоте и арифметике, другой, рыжебородый еврей, пел песни на идиш, увлекательно рассказывая о еврейской истории, живой и полнокровной, как детские сказки.

 

Вен ир вет киндерлех

Элтер  верн,

Вет ир дох фарштейн –

Вифл ин ди ойсес

Лигн трерн

Ун ви фил гевейн. *

 

*Когда вы, деточки, повзрослеете, вы поймёте, сколько слёз и страданий хранят буквы нашей азбуки (перевод с идиш)

Когда в рыбацком посёлке открылась начальная школа, Хаю с двумя девочками приняли во второй класс. Так, будучи лишенкой, она сэкономила год, не утруждаясь вопросом – «что было раньше, – желток или белок?», потому что и то, и другое, упакованное в скорлупу, для неё в ту пору не существовало. Зато существовали тысячи мелких радостей. Американцы сбрасывали с самолётов не только консервы, но и одежду, тетради, цветные карандаши, переводные картинки.

В свободное время дети увязывались за отцами на покрытый льдом залив, где в прорубях ловили рыбу. В одну из таких прогулок позёмка стала превращаться в буран, и отец, чувствуя приближение пурги, отправил Хаю домой. Хорошо, что он обратил внимание на тёмное пятнышко, удаляющееся в сторону от юрт. Летящий снег уже смывал все ориентиры. Запыхавшийся отец появился из сплошной колючей белизны, и ей была непонятна его тревога: до настоящего чувства страха она ещё не доросла. Не доросла и до осознания всеобщей беды и частных трагедий.  Более   старшие сходили с ума, замерзали, когда их настигала пурга. Не было страха и тогда, когда на посёлок нахлынули полчища крыс.

Когда Арон уехал в Тикси, чтобы продолжить учёбу в средней школе, мама с дочкой решили навестить его.

Запомнились далёкие пустынные берега, грузовая баржа, на которой Хая впервые получила заработанную тарелку супа, помогая учётчице при погрузке.

Остальное запомнилось смутно: непролазная грязь городских улиц, и закуток за печкой, который Арон делил с большой серой свиньёй. Свинью Хая видела впервые и, кажется, тогда у неё пробудилась женская зависть к обладательнице необычных «каблучков».

Слухи и письма из Литвы не доходили. Фашисты с их крематориями существовали совсем в другом измерении.

Годы ползли медленно, как солнце на горизонте. Три месяца – полярный день, два месяца – полярная ночь, а для разнообразия – завораживающие, красочные всполохи по огромному небу – Северное сияние.

…Между тем закончилась война. Дедушка сохранил-таки буржуйскую хватку: он разыскал семью, нанял кукурузник (в условиях победившего чекизма!) и приледнился в заливе у Быков Мыса, чтобы забрать внука, которому шёл пятнадцатый год: «а бохер, зол эр зайн гезунт, муз лернен» **** Юноша, чтоб он был здоров, должен учиться (идиш). Лонке собрали пожитки, включая всё те же подушки и перины, и вылетели в Якутск. Оттуда дедушка с братом вылетели на Большую землю в город Каунас, бывший Ковно, в маленькую квартирку на бывшей Лайсвес аллея (аллея Свободы), с новым, ещё более гордым, названием – проспект Сталина.

Хая осталась с родителями…   Именно здесь Хая познакомилась с продуктовыми карточками; несказанно вкусной горбушкой хлеба; замороженным в миске, но всё-таки настоящим молоком; «всамделишными» куриными яйцами. Завьюжил шестой якутский год.  В ту пору ей было уже четырнадцать лет, училась в восьмом классе.

Можно сказать, мы окончательно адаптировались к окружающей обстановке – политическим, климатическим и экономическим условиям. «Когда находишься в Риме, поступай, как поступают римляне».

По климату Якутск мало отличался от Быкова Мыса, но, как ни как, город, даже столица со своей достопримечательностью – улицей, вымощенной когда-то деревянной брусчаткой. Когда температура опускалась до минус 50, выходить на улицу было опасно: такой густой туман, что на расстоянии двух метров ничего не видно, трудно дышать. Кроме того – высокая преступность: с ноября по май, когда не было навигации на реке Лене, Якутск заполняли бывшие заключённые с Колымы и из Верхоянска. В магазинах и на рынках «трудились» десятки карманников. Если же вас интересуют проявления антисемитизма в Якутске, то надо сказать, что лозунг «Бей жидов, спасай Россию», известный в царской России, использовался и здесь. Дети часто становились предметом антисемитских нападок. Когда Хаю обзывали жидовкой, она неизменно отвечала «ты мне завидуешь», как её научила мама, и этим прецедент был исчерпан.

5 марта 1953 года. В этот день диктор Левитан пугающим голосом сообщил, что отец, учитель, величайший мыслитель, генералиссимус И. В. Сталин умер. Новость потрясла людей. Сталин в образе всемогущего отца всё решал, давал и забирал. Эта его роль полностью соответствовала потребностям народа. Культ личности Сталина привёл к тому, что люди относились к своему «вождю и учителю» с восхищением, исключающем какую-либо критику. До сих пор есть ещё люди, которые не хотят слышать правду о преступлениях Сталина. К тому времени Хая уже заканчивала 10-й класс. Она сидела за первой партой рядом с подругой из Литвы, когда директор школы зашла в класс и сообщила печальную новость. Реакция учащихся была истерической.  Хая и её подруга закрыли лицо руками, плечи их сотрясались, но слёз не было: личность Сталина отождествлялась со всеми бедствиями, которые им пришлось перенести.

Отсюда начинается новая эра в жизни Хаи и её друзей из Литвы. В Якутске был только один институт – педагогический. Нам всем устроили вступительные экзамены и после успешного их прохождения все были приняты на первый курс: почти все на математику и физику, кроме троих, которые выбрали: Рахиль – биологию, Юдита – химию и Борис – литературу. Мы стали советскими гражданами и по положению, касавшемуся детей депортированных, мы перестали быть «спецпоселенцами» сразу после поступления в высшее учебное заведение. Мы все стали учителями и надо отметить, что никто не изменил этой профессии.

Учиться было нелегко, старались для повышенной стипендии, чтобы все пятёрки. Перед экзаменами сидели ночами напролёт у нас во дворе, который летом превращался в огород, засаженный картошкой. Заканчивался двор широкими воротами с узенькой калиткой. При свете луны мы с подругой Гитой усердно заучивали теоремы интегрального исчисления и решали задачи теоретической механики. Однажды вечером пришёл навестить нас Миша, тоже студент, с маленьким букетиком полевых цветов. Хотел порадовать, узнать как продвигаемся, но мы его не впустили и он, постояв у калитки, отправился проведать других. Всё помнится, как будто и не прошло шесть десятков лет.

Я помню, у той вот калитки мне было 16 лет,

И юноша с милой улыбкой принёс мне ромашек букет.

Далёкие, милые годы. Никак не забуду я вас,

Друзья, мы вас помним, конечно,

Но значит – вы помните нас.

В 1956 году с родителей сняли статус спецпоселенца и теперь открылась дорога в любое место Советского Союза, за исключением крупных городов и Прибалтики. Многие решили поскорей уехать из Якутска, и подав документы в ОВИР (ОТДЕЛ ВИЗ И регистрации) стали ждать разрешения возвратиться в Литву. Мы переехали в Свердловск. Я продолжила учёбу в университете и нашла работу в средней школе – учительницей математики: такова первая запись в моей трудовой книжке: 18 сентября 1956 года назначена учительницей математики в ШРМ (школа рабочей молодежи). Тогда я ещё не знала, что дата последней записи будет в декабре 1971 года. Проработав год в ШРМ и закончив четвёртый год высшего учебного заведения, я, получив разрешение, уехала в Каунас, где меня с нетерпением ждал брат. Родители остались в Свердловске.

Поэтесса, жившая в Свердловске, Белла Абрамовна Дижур, – мать известного скульптора Эрнста Неизвестного, который родился в Свердловске в 1925 году. Белла Дижур была наставницей для многих инакомыслящих того времени. Её дом в Свердловске был приютом для тех, кто так или иначе выражал недовольство советской действительностью. В 1945 – поэма «Януш Корчак». В 1976 г. уехал из страны сын Эрнст она стала «матерью изменника родины». «Мы стали отчуждаться от России, когда нас стали отчуждать от неё», — писала она. В  1979 г. после смерти мужа она переехала в Юрмалу, надеясь, что из Латвии легче уехать, и 7 лет она с дочкой и внуком «просидела в отказе». Накануне эмиграции из России написала стихотворение «Прощание»:

Мы ржавые листья, рождённые в гетто… Мы ржавые листья на ржавых дубах,

Нас ветер истории носит по свету. Библейские страсти мы носим в сердцах ….

 

Не помню я ни песен синагоги,

ни запаха пасхального вина,

ни судных дней,

шепча таинственные имена…

Но где-то на пороге дальнем детства

похрустывает тонкая маца,

и древней крови смутное наследство

ещё живёт в моих чертах лица.

И голос крови мой покой смущает,

он ещё жив и говорит ко мне…

 

И еще:

Но в дни, когда, как встарь, на перепутье,

народ мой вновь поруганный стоит,

я – вновь еврейка всей своею сутью,

всей силой незаслуженных обид.

 

ПРИЗНАНИЕ

 

Ты помнишь?.. белые снега

сугробами сутулятся,

а мы идём к ноге нога

по незнакомой улице.

Нам семафоры вдалеке

зажгли огни зелёные,

ты тянешься к моей руке,

как тянутся влюблённые.

Быть может это только страх

глухого одиночества,

но я читать хочу в глазах

нежданное пророчество

и обещание любви, такой, что не износится.

Признаюсь я – глаза твои

мне прямо в сердце просятся.

 

Евтушенко писал: «Спасибо вам Белла Абрамовна, еврейская мама моя».

 

В Каунасе я очутилась в начале сентября 1957 года. 12 лет разлуки с братом наложили отпечатки на нас обоих, мы с трудом узнали друг друга, но безграничная радость встречи в один миг стёрла напоминание о пережитом. Брат был женат на девушке польского происхождения и вскоре они уехали в Варшаву, а оттуда – в Израиль. Я же с родителями подавала просьбы о выезде в Израиль для воссоединения с братом с 1957 до 1971 года, 14 лет отказов. Все эти годы я преподавала физику в старших классах и была деятельной в самодеятельности на идиш. Молодые юноши и девушки танцевали и пели, а зал подпевал и аплодировал. Пожилая пара великолепных артистов ставили спектакли по произведениям Шолом Алейхема.

Я декламировала со сцены стихи на идиш разных авторов (Квитко, Галкин, Харик, 12 августа 1952). Ахматова:

Чтоб Вас оплакивать, мне жизнь сохранена,

Над Вашей памятью не стыть плакучей ивой,

А крикнуть на весь мир

Все Ваши имена.

После концерта меня уводили в отдельную комнатушку и там я докладывала «органам» перевод на русский язык всего, что могло их заинтересовать. Переводы стихов не отличались точностью. Иногда, чтобы утешить неизменно сидящих на первом ряду, я громко объявляла стих Арона Вергелиса, редактора тогдашней газеты на идиш «Советиш Геймланд», что претило нашим принципам, но как говорил он сам, «Антисионистский комитет советской общественности создан властями СССР как средство борьбы против нездорового интереса советских евреев к возвращению на свою историческую родину. Оболванивание шло десятилетиями. Мне от безвыходности приходилось осуждать «изменников», покидающих воспитавшую их «родину». Это шло по прямой указке ЦК КПСС». Позже газета стала журналом под названием «Ди йидише гас». А.В. умер в 1999 году, и журнал перестал издаваться. В 1993 А.В. написал стихотворение «ди идише гас», вот укороченный перевод на русский язык.

 

Еврейская улица в центре мира! Мы построили её в еврейском сердце, она прочна, как Стена плача… Народ, рассеянный, вечный и неприкаянный, должен иметь в мире собственную улицу, собственный порог и дом.

В 1971 г. Многие стали получать разрешения на выезд в Израиль, лёд тронулся, девочки и мальчики из самодеятельности прощаясь говорили «до встречи», в конце декабря нас тоже вызвали в ОВИР и сообщили, что мы должны покинуть Литву в течение двух недель.

Декабрь 1971 года. Утро, капли моросящего дождя блестят на солнце. Дети мои, Това и Эли, уже убежали в свою школу, а я, преподаватель физики старших классов средней школы, стараюсь не торопиться: ведь сегодня я должна буду проститься с моим выпускным классом…Нет, ещё не конец учебного года, нет… Как я смогу сказать этим мальчикам и девочкам, смотрящим на меня всегда с таким доверием, как им сказать, что я ухожу, уезжаю посредине учебного года недоучив, недоговорив, не посмеявшись вдоволь, и нет тут моей вины. Поверят ли?

Да, они поверили! Когда я, стоя перед классом, пытаясь что-то объяснить, подняла, наконец, глаза…Все ребята стояли у своих парт не шелохнувшись, на глазах слёзы. Не в состоянии сказать что-либо, я выбежала из класса.

Этот день стал последней датой в трудовой книжке, выданной в городе Каунас в Литве. 15 лет я проработала в этой школе в районе Жалякальнис  (Зелёная гора), каждые три года принимала новый класс и, когда они успешно сдавали экзамен на аттестат зрелости, радость и гордость переполняли меня. Взаимное уважение, понимание и любовь (да, любовь!) царили между мной и учениками все эти годы, и многие, живя в Литве, до сих пор, после почти полувека разлуки, не забывают поздравить меня, живущую в Израиле, с днём рождения и с Новым годом.

Отъезд был назначен на 11 января 1972 года. Прощались в основном с соседями-литовцами, мы были единственной еврейской семьёй в четырёхэтажном здании. Пришли самые близкие и смелые друзья: человек пять.

Понятно, почему в начале 80-х Израиль «обогатился» учителями математики и физики, и какова была наша радость, когда все якутяне встретились в 1972 году в Мевасерет Цион в группе для получения документа на разрешение быть преподавателем в Израиле. Сдавали иврит, географию и дикдук – грамматику языка иврит. Мы не спали ночами, зубрили…. Но как это было весело! Через 2 месяца всем раздали листочки с оценками и долгожданные разрешения на преподавание.

Начались поиски работы.