Любовь и голод

Вся огромная привокзальная площадь была забита школьниками. Сто две школы отправляли детей вглубь страны. Не думали они, не гадали, что их повсюду разбросает проклятая война Уже после войны я наткнулся на мемуары К. Е. Ворошилова, где он писал, что это была чья-то провокация, что это было придумано для того, чтобы сдать немцам ленинградских детей.

Поезд уходил всё дальше от Ленинграда. Рано утром, когда все ещё спали непробудным сном, раздались оглушительные, короткие гудки паровоза. Взрослые, сами еле живые, быстро организовали выгрузку из вагонов. Самолёты кружились один за другим над поездом. Только мы успели выскочить, как раздался страшный вой; хотелось спрятаться, зарыться в землю. Вся эта вакханалия длилась всего 15 минут. Когда самолёты улетели, мы вскочили и стали осматривать друг друга: не ранен ли кто? Вагоны поезда в начале и в середине были целы, и лишь в хвосте творилось что-то страшное. Оттуда неслись крики, вой. Лишь к вечеру этого страшного дня мы двинулись дальше.

На большой станции нас уже ждали учителя. Они распределили нас по подводам. Юрка, мой закадычный друг, попросился со мной. Нам в провожатые достался дед, очень хмурый, с большой сизой бородой. Он молча закинул наши вещи в телегу, уселся на неё, а мы пешком отправились в полную неизвестность. Все припасы, взятые из дома, мы быстро съели. Мы надеялись, что провожатый нас накормит. Но вместо этого он вытащил буханку хлеба и шмот сала, поел, а остатки еды сложил под голову. Вскоре мы услышали храп. Осторожно, чтобы не разбудить деда, мы вытащили его мешок с едой, поели и, довольные собой, устроились невдалеке.

На утро нас разбудил звериный рёв. Дед кричал, махал руками, называя нас ленинградским ворьём. Он сбросил все наши вещи и уехал. Целый день мы бродили по лесу и, наконец, натолкнулись на нашу учительницу. Она нас накормила и направила в дом, набитый до отказа. В этой деревне мы прожили почти месяц. Но мы не просто жили, мы работали в поле. Очень запомнилось мне, как мы с колхозными ребятами отправились в ночное. До этого мы, городские, про лошадь только слыхали. Я еле забрался на лошадь, и тут кто-то свистнул. Все лошади, в том числе и моя, рванулись вперёд. Когда всё закончилось, деревенский парнишка подошёл ко мне и сказал: «Молодец! Я думал, что ты свалишься». Постепенно ребята начали разбегаться. Сначала ушли старшие, потом стали приезжать матери, забирали своё чадо и уезжали.

Юрке и мне сказали, что нас на станции Бологое встречают. В тот же день нас погрузили на катера. Пошёл слух, что немцы в озеро Ильмень запустили мини- подводные лодки. Мы прибыли в город Осташков, там нас накормили, поместили в вагоны-телятники, и повезли дальше. В Бологое нас ждало горькое разочарование. Станция была объята пожаром. Поезд пошёл дальше. Через 15 минут он остановился, я подтащил свой рюкзак, сбросил его вниз, и сам прыгнул вслед. Задачу облегчило то, что мы ехали в телячьих вагонах. Из среднего вагона высунулся Юрка, он показал мне кулак. Оттуда раздался крик нашей учительницы: «Зискович, вернись». А поезд умчался вперёд, как бы прощаясь со мной. Не знали мы, какое будущее нас ждёт.

Я огляделся кругом. Тишина, и никого нет на путях. Стало тоскливо. Я заплакал, затем успокоился и заснул. Меня разбудил подошедший воинский эшелон. Солдаты сидели рядом на открытых платформах. Они сказали мне, что едут под Ленинград. Я упросил их взять меня с собой. С ними я доехал до ближайшей станции, а там пересел на электричку и приехал в Ленинград. Так закончилось моё первое путешествие.

Надо было видеть изумленное выражение лица моей сестры Ривы, когда она увидела меня. Она закричала во весь голос: «Мама, мама, — наш Витенька приехал!» Меня обмыли, накормили и уложили спать. Ночью я проснулся оттого, что кто-то меня целовал. Я открыл глаза и увидел, что меня обнимает моя вторая сестра Дина. Она рассказала мне, что когда началась бомбёжка на станции Бологое, она с Юркиной мамой бросилась в лес. Там они заблудились. Встретившийся мужчина отвёл их в баню, где они переночевали. Когда вернулись на станцию, им сказали, что поезд, который они должны были встречать, прошёл без остановок. Они вынуждены были вернуться в Ленинград.

Мама нам много рассказывала, как они голодали в гражданскую войну. Мы решили заготовить продукты на все средства, которые у нас были. Каждый день с утра мы ездили на Сенную и покупали муку, сахар, крупу. Однажды, когда мы в очередной раз приехали на рынок, раздался страшный взрыв. Все бросились на асфальт. Мы с Диной спрятались в подворотне. Это был первый налёт дальнобойных пушек на Ленинград.

Странно, что все 900 дней блокады мы больше боялись бомбёжек, чем обстрелов. Во время бомбёжек я, как правило, стоял около печки, потому что я знал, что при разрушении дома печки обычно остаются. Но чем дальше, тем чаще становились обстрелы. Запасы еды постепенно таяли.

Как-то Рива и Дина шли по улице, к ним подошёл солдат, одетый по-иному, чем наши солдаты. Он спросил с большим акцентом, как пройти на ул. Моховую. Сёстры объяснили, как пройти, и побежали в милицию сообщить о подозрительном мужчине. Взяв подмогу, Рива с Диной бросились догонять солдата. Догнали его они очень быстро. Милиционер проверил у него документы, рассмеялся и сказал, что это польский солдат, Дина с ним быстро подружилась. Его звали Янек. Он стал часто заходить к нам домой. Однажды он принёс большой пакет кокосового масла и этим, может быть, сохранил нашу жизнь. 

Был момент, когда немцы захватили Пулковские высоты. Матросы, сошедшие с кораблей, ждали, когда им подвезут винтовки; но их долго не было. Напряжение росло, а оружия всё нет. Тогда матросы, побросав вещевые мешки, ринулись вперёд. Они бежали по улицам в сторону Пулково. Около мясокомбината их догнала машина. Моряки, расхватав винтовки, побежали дальше. Немцы, не ожидавшие столь мощного удара, бежали от них, крича: «Чёрные дьяволы! Чёрные дьяволы!»

В сентябре маму во время работы на окопах ранило в голову. Она лежала, не поднимаясь. Стояла жуткая тишина, прерываемая мерным стуком метронома. Радио — это единственное, что связывало нас с внешним миром. Для предотвращения пожара во время бомбёжек мы поднимались на крышу. Наша работа заключалась в том, чтобы сбрасывать зажигательные бомбы, которые в больших количествах немцы сбрасывали на наш город. Мы находились там долгие часы и зачарованно смотрели на небо, раскрашенное разными огнями.

В ноябре отключили электроэнергию и воду. Окна утеплили старыми одеялами и тряпками. На наше счастье мы жили недалеко от Невы. Мы брали детские санки, ставили на них ведро и шли за водой к Неве. Это была опасная и тяжёлая работа — тащить воду из проруби.

До революции наша квартира состояла из двух частей: господской и для обслуги. После революции она была разделена на коммунальные квартиры. Бывших владельцев квартиры уплотнили. В каждую комнату вселили по семье. Моя семья жила в комнате, которая находилась в «господской» части. Окна выходили на улицу Воинова. Рядом с нами жила генеральша Савицкая, которая к нам, детям, относилась очень хорошо. Она подкармливала нас конфетами и пряниками. Я боялся ходить на кухню, так как надо было проходить через огромную темную залу. Пол в зале представлял каток бурого цвета. Когда Дина готовила на обед болтушку из муки с кокосовым маслом, одна из соседок всегда приходила к нам вроде как погреться. Другая соседка уже не вставала.

В начале декабря объявили по радио, что наши войска разгромили немцев под Москвой. Какая это была радость! Родилась надежда, что придут сибирские дивизии и освободят нас из этой блокады. Но ничего не произошло. Люди умирали дома, на улице. Везде лежали трупы. Трупы складывали в подворотнях, в садах. Вот и к нам в квартиру однажды постучала сандружинница и спросила Дину, нет ли у нас мертвецов. Дина ответила, что несколько дней соседи не шевелятся.

Хлеб выдавали по карточкам. В декабре норма хлеба на иждивенца снизилась до 125 гр., а для рабочих — до 250 гр. За хлебом стояли огромные очереди. В сильный мороз и ветер люди стояли одетые в одеяла и платки по несколько часов; ждали, когда привезут хлеб. А хлеб был с какими-то добавками, кислый, похожий на глину. Был жуткий момент, когда в булочных не стало ни крошки хлеба. Это продолжалось два дня.

Из уст в уста люди передавали, что вот-вот должна открыться «Дорога жизни». Когда через Ладогу пошли грузовики, на них стали завозить продукты в город, а из города эвакуировать ленинградцев.

Однажды у нас произошла страшная трагедия: мы потеряли карточки. Мама держала карточки под подушкой. Сразу после Нового года к нам в квартиру поселили девицу Людмилу, краснощёкую, упитанную. Она любила засиживаться у нас. Часто она сидела у маминой кровати и рассказывала о том, как их дом разбомбили, а ей предоставили комнату в нашей квартире. Как-то Дина попросила маму дать ей карточки, купить хлеб. Мама полезла под подушку, и вдруг закричала, заплакала. «Она украла наши карточки! — кричала мама. — Всё, теперь всё, мы — мертвецы». Дина кое-как успокоила маму, она сказала, что она знает, где живёт Людмила, и что она её отыщет. Мама уговаривала Дину не ходить: она боялась, что Дину могут там убить. Под вечер Дина вернулась и рассказала, что нашла эту Людмилу. Дина пошла в милицию и рассказала, как всё было. Вместе с двумя милиционерами Дина вошла в квартиру, заваленную продуктами. Здесь орудовала целая банда во главе с какой-то тётей. Их всех арестовали. А нам вернули карточки. Мы были спасены.

Приближалась весна, а вместе с ней страшная угроза эпидемии. Ведь весь город был завален нечистотами. 

Руководство Ленинграда обратилось к ленинградцам с призывом — выйти на улицы и убрать снег и нечистоты. Еле передвигаясь на негнущихся ватных ногах, ленинградцы вышли на улицы и за каких-нибудь несколько дней убрали весь мусор и грязь. Вышла убирать снег и Дина. А я сидел в это время у входа в квартиру. Мной овладела страшная слабость. Через несколько дней Дина, одев меня потеплее, повезла на санках в детский стационар, расположившийся на улице Чайковского. Здесь меня вымыли теплой водой, переодели и отвели в палату. До войны здесь располагался спортивный клуб, а сейчас это была огромная палата. Через 3 дня я немного пришёл в себя, и с удивлением увидел, что меня окружают девчонки. Я закричал, чтобы меня перевели к мальчишкам. Прибежала санитарка, всплеснула руками и сказала: «Ах, ты кучерявенький! А я думала, что ты девочка?»

Приближались ноябрьские праздники. По палатам ходила медсестра и спрашивала, кто хочет выступить в концерте самодеятельности. С 5 лет я участвовал в самодеятельности при типографии им. Урицкого. И здесь, в больнице, я решил прочесть что-нибудь из моего репертуара. Но, увы, когда я стал вспоминать стихи и прозу, я с горечью подумал, что я забыл всё, что знал. Но отказываться от выступления было неудобно. Тогда я вспомнил анекдот, который часто рассказывал папа. Это был очень смешной анекдот. Все буквально умирали со смеху. И вот я на сцене в длинном халате, в тапочках. Рассказываю этот анекдот. Впереди сидят все в белых халатах. Видимо, это персонал больницы. И вдруг эти первые ряды наклонились, и хохот овладел ими. На следующий день при обходе главврач взглянул на меня и говорит: «А, это вчерашний анекдотист. Пусть ещё недельку полежит здесь; это будет его первый гонорар».

Ближе к осени меня одолела дистрофия. Мне стало опять тяжело передвигаться. Я часто посещал Марсово поле, где ленинградцы устроили огороды, где выросла капуста, морковь, свёкла. Я прятался в кустах, и когда никого не было, я выскакивал из кустов, срывал несколько овощей и бежал домой. Дина из этих овощей варила кашу, и мы с ней немножко подкреплялись.

Однажды меня поймал один из владельцев такого огорода. Он отвёл меня в милицию. Там спросили меня, с кем я живу. Я ответил, что живу с сестрой, которая работает паспортисткой в нашем ЖЭКе, а папа на фронте. «А где твоя мама?» — спросил участковый. «Моя мама и вторая сестра находятся в больнице», — ответил я. Тогда они сказали, чтобы завтра пришла сестра. Дина пришла после милиции вся в слезах. «Ну, Витька, — сказала она, собирая вещи, — милиционеры велели сдать тебя в детский дом». Так я очутился в детском распределителе на улице Красной. Меня привели в большой зал бывшего дворца. За окнами на Неве стояли корабли Балтийского флота, которые стреляли беспрерывно из орудий крупного калибра. В этом распределителе я пробыл три дня. Затем нас пригласил начальник распределителя и сказал, что мы отправляемся в детский дом № 21. Пока мы ехали в трамвае, техничка, которая сопровождала нас, всё время рассказывала нам, что в детском доме есть огород, который подкармливает ребятишек. Всё было бы хорошо, если бы не бомбёжки и обстрелы, порой по тринадцать и больше в день. Наконец, мы направились в школу. Вместо 3-го класса я решил пойти в 4-й. Как-то мы с Сёмкой, закадычным моим другом, пришли в школу и увидели, что ученики и учителя стоят, понурив голову. Один из снарядов угодил в школу, пробил крышу и убил учительницу младших классов, красивую весёлую девушку.

Однажды, идя в школу, мы остановились, пропуская строй солдат. И вдруг раздался голос, такой близкий, такой родной. Он пел: «Эх, махорочка, махорка, породнились мы с тобой. Вдаль глядят дозоры зорко, мы всегда готовы в бой». Я бросился за солдатами, неистово крича: «Папа, папа, это я — Витька!» Папа выбежал из строя, прижал меня к себе, приговаривая: «Какое чудо, какое чудо, что мы с тобой встретились». Эта встреча была настоящим чудом.

Наступил Новый год, и наш директор, Ольга Ивановна, позвала меня в кабинет, чтобы я пригласил папу к нам на праздничный вечер. Папа явился часа за два до Нового года и смущённо сказал мне: «Ты уж извини, что я не в парадной форме». И засмеялся. Действительно, его ватные штаны, меховая шапка, валенки не гармонировали с атмосферой праздника. Папа быстро нашёл общий язык с ребятами. У него был большой опыт празднования. Он много пел, плясал вместе с ребятами вокруг ёлки. И не думалось, что папа всего несколько дней как вышел из окопа. Все дни я был у него. Как-то я принёс ему мой табель. Там были четвёрки и пятёрки. Папа сказал: «Ну, ты молодец. Но всё равно надо иметь все пятёрки». Солдаты рассмеялись: «Вы очень строгий к сынишке». Через некоторое время папина часть снова вступила в бой.

Где-то в середине января папа прислал маме и нам письмо, где он сообщил, что ранен в ногу, и просил нас приехать к нему. Я с Диной отправился в госпиталь. Когда мы добрались до середины Невы, начался обстрел этого района. Снаряды стали падать в Неву, недалеко от нас. Мы бросились на лёд, хотелось вжаться в этот лёд. Огромные фонтаны воды и снега обрушились на нас. Когда обстрел закончился, я вскочил и стал кричать: «Дина, Дина!» Как я обрадовался, что сестрёнка моя жива. Мы быстро побежали, боясь, что немцы вскоре снова откроют огонь. С трудом мы отыскали госпиталь. Поднялись в палату к папе и увидели его поющим песню.

Время брало своё. Немцы обстреливали город с большой интенсивностью. На стенах домов появились надписи: «Эта сторона улицы опасна при обстрелах». Наш детский дом вывезли за черту Ленинграда в посёлок Юкки. Это было мудрое решение. Но нас вывезли, а не обеспечили ни дровами, ни водой. Приходилось носить воду с помощью коромысла. Долго это не могло продолжаться, и тогда наш завуч, Вера Яковлевна, обратилась за помощью к командиру воинской части. Договорились, что старшие ребята могут рано утром брать лошадку и бочку. Мы запрягали лошадь, в телегу ставили бочку и ехали к озеру. Надо сказать, что место для нашего лагеря было выбрано удачно, т. к. по другую сторону озера находились финны. Они редко стреляли. А стоило нам выйти на огороды, они вообще прекращали стрельбу.

В это время мы часто ездили в воинские части, госпитали, где давали концерты самодеятельности. Как-то директор сообщил нам, что мы едем в части, стоящие на передовой. И вот когда шёл концерт, майор, который нас сопровождал, подошёл к Вере Яковлевне и сказал, чтобы мы быстро собирались, т. к. на их участке немцы прорвали оборону. Мы быстро собрались и уехали. В конце лета мы вернулись в Ленинград. Нам удалось собрать два урожая: один в Юкках, другой — на огородах Волкова кладбища. В этот период немцы ожесточились ещё больше, бомбёжки не прекращались. Иногда снаряды попадали на наш участок. Когда начинался обстрел, мы бежали в блиндаж, который нам соорудили военные. Выглянув наружу, было страшно смотреть, как поднимался фонтан из капусты. Около нашего детдома была площадка, где обычно мы играли в футбол. Однажды местные ребята попросились с нами поиграть. Один из них подбросил мяч вверх и перекинул своему товарищу, сидящему в кустах. Мы побежали за ним. И вдруг душераздирающий вой немецкого снаряда бросил нас на землю. Так мы ещё раз испытали свою судьбу. Мы работали не только на своём огороде, но и в совхозе, помогая взрослым.

На следующее лето нас вывезли на станцию «Мельничий ручей». Здесь мы подружились с артиллеристами, которых отвели на отдых. Среди них нам особенно полюбился Петька. Ему было лет 18–19. Он нас уверял, что устроит нас в батарею. Он был большой сладкоежка, и мы часто приносили ему конфеты. Однажды он сказал, что хочет показать нас командиру батареи, чтобы тот принял решение о нашем зачислении.

И вот на следующее утро мы проснулись. Кругом стояла тишина. Не было слышно ни звука там, где жили артиллеристы. Мы с Сёмкой побежали туда и увидели пустые землянки. Петька нас обманул. Артиллеристы отбыли на фронт. Примерно через месяц они вернулись. Но командира батареи с ними не было. Когда мы обращались к солдатам с вопросом, где майор, то Петька сказал, что немцы убили майора, когда он корректировал огонь батареи с НП. Петька смущённо добавил также, что, мол, командир батареи говорил про нас: «Им ещё рано воевать. Молодо-зелено, пусть подрастут».

Когда мы вернулись в Ленинград, нас удивила необыкновенная тишина. Все ходили как будто на цыпочках, разговаривали вполголоса. Как-то шёл у нас урок математики, который проводил наш завуч Василий Владимирович. Вдруг раздался словно гром с небес. Мы прильнули к окнам.

Василий Владимирович сказал: «Началось», Мы и сами поняли, что начался разгром немцев под Ленинградом. Через несколько месяцев после снятия блокады старшим воспитанникам детского дома были вручены медали «За оборону Ленинграда».

Р.S. Через несколько месяцев после снятия блокады в Соленом переулке была открыта выставка трофейного оружия. Мы, мальчишки, целыми днями пропадали на этой выставке. Среди прочих экспонатов там находилась карта Ленинграда на немецком языке. Я подозвал ребят, и мы с удивлением увидели на карте наш детский дом, обозначенный немцами как цель. К счастью, немцы не успели выполнить этот свой замысел.