Кругом смерть, голод и холод

С тех пор прошло более 60 лет. Но, когда вспоминаю о тех трагических днях Ленинградской блокады, мне становится не по себе: сердце начинает учащённо биться, поднимается давление.

Но я заставляю себя успокоиться, и картины прошлого вновь возникают передо мной. Декабрь 1941 года. Всё время хочется есть. Даже мизерную долю продуктов, выдаваемую

по продовольственным карточкам, получить невозможно, так как не всегда завозят в магазины.

В последнее время боязнь бомбёжек или артобстрелов как-то отодвинулись на второй план. Страх перед голодом гораздо сильнее. А ещё сильнее, на мой взгляд, были страдания от холода. Давно в Ленинграде не было такой суровой зимы. Оставшиеся целыми после бомбёжек оконные стёкла

в квартире покрыты толстым слоем льда толщиной в один-

два сантиметра. Дров нет, мебель, книги давно сожжены. Зима была суровая и дома температура была минусовая. Шапки и перчатки давно уже дома не снимаем. Пальцы на руках опухли. Вода, привезённая издалека, замерзает в ведре. Спать ложимся в пальто, поверх набрасываем одеяла, подушки и всё, что ещё есть.

«Только бы дожить, во что бы то ни стало, дожить до победы, до хлеба и тепла» — с такими мыслями ложишься спать в холодную постель. Отец слёг. Лежит почти не двигаясь, с закрытыми глазами, нос и подбородок у него заострились. Это конец, — спасти его от смерти уже невозможно, кормить нечем. Мы скрываем от него смерть старшего брата. Накануне 1942 года отец умирает от дистрофии. Хоронили его 31 декабря 1941 года, под самый Новый год, без погребальной церемонии, но на кладбище. Помогло с похоронами учреждение, где он работал.

Январь 1942 года. На глазах один за другим умирают близкие мне люди. 17 января умерла тётя Таня, одна из двух сестёр отца, проживавших с нами в небольшой смежной комнате. Хоронить её у нас не было сил. Температура в квартире минусовая, поэтому опасаться, что труп начнёт разлагаться, не приходилось. Надо подождать, ведь на «очереди» вторая тётя — Ида.

Когда наступило время обеда, я брала в одну руку тарелку с супом, в другую — зажжённую от коптилки лучину и шла в комнату тётушек. На одной кровати лежал труп тёти Тани, на другой — умирающая тётя Ида. Я ставила тарелку с супом на табуретку возле кровати и, держа левой рукой лучину, правой кормила с ложечки умирающую тётю.

Когда 25 января я вошла в комнату тётушек, тётя Ида уже была мертва. От неосторожного движения лучина гаснет, я одна в комнате с двумя трупами, а в комнате при кухне доживает свои последние дни моя любимая няня, которая жила в нашей семье более пятнадцати лет. 25 января и она умирает. Вечером того же дня пришла моя двоюродная

сестра и сообщила, что умер дядя Исаак, мамин брат. Итак, у нас в квартире три трупа. Мама с сестрой работают. Я, девочка, одна среди умерших. Прошло две недели со дня смерти тёти Тани. Больше ждать нельзя. Надо собираться с силами и похоронить их, что и делаем в последний день января. Мы мамой зашили грязные трупы в простыни, спустили по ступенькам лестницы вниз, положили их в большой ларь из-под дров и на санках повезли то, что осталось от этих родных нам людей в Невскую Лавру, где, как мы слышали, принимают трупы для дальнейшего захоронения в братских могилах.

Когда мы привезли их туда, увидели страшную картину: прямо на снегу лежали горы трупов одетых, полураздетых, старых и молодых. Пробираясь с санками между грудами умерших, мы еле нашли приёмщика с багровым от мороза лицом. Он попросил нас закинуть наших покойников на ближайшую груду, чтобы освободить проход, что мы с мамой физически сделать не смогли.

Видимо, выглядели мы настолько скверно, что даже сердце видавшего виды работника дрогнуло, и он помог нам выгрузить трупы и забросить их наверх. После увиденного в Лавре во мне что-то окаменело. Когда я, несколько дней спустя, увидела трёхтонку, наполненную доверху трупами, прикрытыми полотном, я восприняла это с каким-то безразличием. Недаром говорят, что когда человек длительное время переносит сильную боль, то, в конце концов, перестаёт её замечать.

Только весной 1942 года стало пригревать солнце и питание ленинградцев стало улучшаться, люди стали как бы оттаивать, приходить в себя после пережитых трагических

дней первой блокадной зимы. Но память о тех днях до сих пор жива в каждомленинградце, пережившем блокаду.