В первые недели и месяцы войны эвакуация в Узбекистан не планировалась властями и не имела массового характера. В это время трудно было себе представить, что на территории Средней Азии будут размещаться эвакуированные.

Но уже 25 августа 1941 г. Совет по эвакуации разрешил правительству Узбекистана организовать эвакопункт первого класса в г. Ташкенте и эвакопункты второго класса в городах Коканде, Бухаре, Андижане и Самарканде.

К началу октября 1941 г. в республику прибыло лишь 2.600 человек, а к концу месяца эта цифра выросла до 39.000 человек. Резкий перелом произошёл в ноябре. К середине месяца число эвакуированных и беженцев составило 300.000 человек, а к началу декабря достигло 600.000.

14 ноября 1941 г. Совет по эвакуации принял постановление, согласно которому Узбекистан стал одним из 13 административных субъектов СССР, которые считались первой (основной) группой для эвакуации. Планировалась эвакуация в 5 городов республики. Руководство Узбекистана запросило вмешательства центра «для равномерного распределения эвакуированных между республиками Средней Азии и Казахстана, а также решения на месте всех возникающих вопросов с транспортировкой эвакуированных.

В республике был создан аппарат Уполномоченного по эвакуации общим штатом 45 человек. В восьми областях и Кара-Калпакской АССР были назначены уполномоченные по эвакуации.

К середине декабря в Узбекистан прибыло 625.000 эвакуированных и беженцев, а к концу 1941 г. их количество составило 716.000 человек. За 1941–1942 гг. всего прибыло 786.800 человек. По расчётам А. Кагановича соотношение количества эвакуированных к общему числу жителей в Узбекистане было наивысшим среди всех республик СССР — 11,5%.

Беженцы и эвакуированные, приехавшие в республику в 1941 г. были расселены в г. Ташкенте — 54.011, Ташкентской области — 45.199, Самаркандской области — 61.741, Андижанской области — 107.936, Ферганской области — 82.011, Наманганской области — 85.770, Бухарской области — 126.514, Хорезмской области — 2.330, Сурхандарьинской — 15.369, Кара-Калпакской АССР — 51.662 и в совхозах — 5.000 человек. Кроме того, в организованном порядке с предприятиями и организациями прибыло 80.000 человек.

К сентябрю 1942 г. в Узбекистан были эвакуированы 78 детских домов, в которых находилось 9.918 детей. Из них десять были влиты в существующие, а восемнадцать расформированы.

В республику из западных областей СССР были эвакуированы 104 предприятия, среди которых были такие как Ленинградский завод текстильных машин, завод «Ростсельмаш», Сталинградский химкомбинат, московские заводы «Подъёмник» и «Электростанок». К концу 1941 г. было введено в эксплуатацию более 50 эвакуированных предприятий.

Для приёма, размещения и монтажа эвакуированных предприятий была создана специальная правительственная комиссия во главе с партийным руководителем республики У. Юсуповым. Машиностроительные и приборостроительные заводы разместились в основном в Ташкенте и других крупных городах.

В Узбекистан были перебазированы 22 научно-исследовательских института и 16 вузов из РСФСР, Украины и Белоруссии. Здесь с осени 1941 г. работали крупные учёные: академики Б. Д. Греков, В. В. Струве, члены-корреспонденты АН СССР А. Я. Якубовский, Е. Э. Бертельс, С. В. Бахрушин, профессор С. П. Толстов и другие. В Ташкенте разместились союзная Академия наук и Академия наук Белоруссии, в Самарканде — Сельскохозяйственная академия им. К. Тимирязева. В Узбекистан переехала Пулковская астрономическая обсерватория.

Для эвакуированных театров и других учреждений культуры Ташкент был желаемой целью, так как значительная часть населения города была русскоговорящей. Сюда были эвакуированы несколько московских театров, в том числе и Государственный еврейский театр. 12 января 1942 г. он начал свою работу спектаклем «Тевье-молочник». Кроме того, в Узбекистан прибыли также государственные еврейские театры из Киева и Одессы.

В Ташкент переехали видные представители творческой интеллигенции А. А. Ахматова, А. Н. Толстой, К. М. Симонов, К. И. Чуковский, Ф. Г. Раневская, В, В. Иванов, Н. Я. Мандельштам, Е. С. Булгакова, Н. Ф. Погодин, М. И. Белкина, сын М. И. Цветаевой — Г. С. Эфрон.

Детский писатель К. И. Чуковский эвакуировался в Ташкент в 1941 г. Город произвёл на него хорошее впечатление:

«Тополя — необыкновенной высоты — придают городу особую поэтичность, музыкальность. Я брожу по улицам, словно слушаю музыку, — так хороши эти аллеи тополей. Арыки и тысячи разнообразных мостиков через арыки, и перспективы одноэтажных домов… и южная жизнь на улице и милые учтивые узбеки, и базары, где изюм и орехи, благодатное солнце…».

Узбекские власти оказывали помощь крупным партийным и государственным работникам, видным хозяйственникам, известным деятелям науки и культуры, прибывшим с семьями в Ташкент. Однако для многочисленных беженцев, прибывших в Узбекистан в октябре-ноябре 1941 г. ситуация была не столь радужной.

Значительная часть беженцев, приехавших в Узбекистан в ноябре 1941 г. ранее находилась на юге России (в основном в Краснодарском и Ставропольском краях). В этих регионах было размещено большое количество эвакуированных и беженцев с Украины. Так, в Краснодарский край в сентябре-октябре 1941 г. прибыло примерно 220.000 человек (из них 160.000 евреев). В ноябре 1941 г. в период наступления немецкой армии на Ростов большинство из них самостоятельно выехали в южном направлении. Вся эта масса беженцев двинулась в сторону Узбекистана через Махачкалу, Дербент и Баку морем до Красноводска и далее по Ашхабадской и Ташкентской железным дорогам. Их прибытие стало полной неожиданностью для узбекских властей. Это во многом определило дальнейшие трудности с приёмом, размещением и устройством беженцев.

Люся Шахмурова вспоминает о своём прибытии в Ташкент:

«На привокзальной площади и в самом деле было некуда ступить: люди лежали, стояли, сидели на расстеленных одеялах, тряпках и просто на пыльной, потрескавшейся от сухости земле. Дети кричали, плакали, бегали, терялись, просили есть и пить».

Вокзал стал местом проживания для многих прибывших. В Ташкенте даже в начале 1942 г. люди продолжали ночевать на привокзальной площади, которую иронически называли зал №3.

За годы войны население г. Ташкента увеличилось до 800.000 человек по сравнению с 600.000 в 1940 г.

Власти разрешали селиться а Ташкенте лишь тем, кто прибыл с эвакуированными предприятиями и учреждениями, семьям номенклатурных работников и старших армейских командиров. Кроме того, в городе могли остаться прибывшие москвичи и ленинградцы, имевшие в городе родственников или друзей, которые могли предоставить им жильё.

Проблемы с приёмом эвакуированных в Узбекистане были проанализированы в докладной записке отдела бытового обслуживания союзного Управления по эвакуации населения за начало 1942 г. В ней отмечалось, что с прибытием большого количества беженцев в республику в Ташкенте, Бухаре и ряде других мест наблюдалось большое перенаселение. Обращалось внимание на проблему с недостатком топлива для эвакуированного населения. Для обогрева жилищ использовались саксаул и хлопковые отходы, которых не хватало, поэтому некоторые жилища эвакуированных просто не отапливались.

В Бухарской области беженцы использовали для питья грязную воду из арыков, что привело к росту заболеваемости дизентерией и брюшным тифом. В результате несвоевременной санобработки появилось большое количество больных сыпным тифом.

Проведённая проверка в 16 районах Ташкентской области показала, что трудоустройством эвакуированных по специальности практически не занимались, и они вынуждены были браться за любую работу. Примерно также обстояли дела в Самаркандской, Бухарской и Ферганской областях. Было отмечено, что в ряде районов беженцы не могли работать в колхозах из-за отсутствия подходящей одежды и, в особенности, обуви.

В конце октября 1941 г. правительство республики приняло постановление «О мероприятиях по организации обслуживания эвакуированного населения в Узбекистан из прифронтовой полосы». В нём, в частности, отмечалось следующее:

«Некоторые руководители областных и районных партийных организаций не поняли всей политической сущности проводимых мероприятий по эвакуации гражданского населения из мест, временно занятых вражескими немецко-фашистскими войсками, что послужило причиной ряда искривлений в практике трудового и бытового устройства эвакуированных… проявления прямого антисемитизма, мародёрского отношения к эвакуированным…».

Тема антисемитизма прозвучала в постановлении не случайно. Доля евреев среди беженцев была весьма высока. Например, среди прибывших до 15 октября 1941 г. в Ферганскую область 9.265 человек евреев было 6.774 человека или 73%. Из Украины приехали 5.314 человек, а из Белоруссии — 1892 человека, однако украинцев и белорусов среди них было соответственно только 890 и 207 человек.

Среди 67.931 эвакуированных, учтённых в именных списках на 1 декабря 1941 г. в целом по Узбекистану, насчитывалось 42.912 евреев или 63%. В Ташкенте в 1942 г. было внесено в список эвакуированного населения — 67.377 человек, из них евреев — 26.604 (39%). В картотеке эвакуированных в Узбекистан на 250.000 карточек, хранящейся в Мемориальном музее Холокоста США, имеется 156.000 карточек евреев (62%).

Приведенные выше статистические данные позволяют с уверенностью утверждать, что в Узбекистан в 1941–1942 гг. прибыло несколько сот тысяч еврейских беженцев. Ташкент стал новым еврейским центром. Сюда в начале 1942 г. были официально переведены все службы московской еврейской общины. Евреи приехали также и в такие города, как Самарканд, Коканд, Хива, Бухара, Андижан и ряд других.

Узбекская исследовательница Хайрия Буриева проанализировала изменения в социально-профессиональном составе еврейских беженцев, прибывших в Сталинский район Ташкента за 1942 г. (2140 человек). По её данным число работавших в сфере управления евреев сократилось с 5.6% до 2.1%, количество бухгалтеров и экономистов — от 4.2% до 2.1%, работников торговли — от 2.9% до 0.6%, работников сферы образования, науки и юриспруденции — от 3% до 1.7%, врачей и медработников — от 1.9% до 1.3%, инженеров — от 1.2% до 0.7%, работников сферы бытового обслуживания — от 6.6 % до 5.3%. В то же время доля работников заводов, фабрик, артелей и пр. выросла от 11.3% до 28.4%. Среди прибывших беженцев выросло число иждивенцев.

Из-за острой нехватки жилья еврейские беженцы зачастую оказывались в очень тяжёлом положении. Приехавшая в Андижан Сарра Амлинская впоследствии вспоминала:

«Тётя Эстер с детьми жила в узбекской семье в бывшем сарайчике-кладовке, такой маленькой, что там помещался только топчан, сбитый из старых досок. Там семья из трёх человек спала. Вся остальная жизнь проходила во дворе».

Рахель Рывкина жила в Ташкенте в 18-метровой комнате вместе с другими 27 родственниками. Они с трудом помещались на ночь на полу. Семье Арона Фейгеловича после долгих поисков удалось снять квартиру на окраине Ташкента в глиняной хате.

Чтобы как-то решить жилищную проблему в Ташкенте городские власти отдали беженцам помещения городских клубов и кинотеатров. Клара Фридман с тремя детьми ночевала «в огромном помещении клуба — на полу солома и больше ничего. Не было ни воды, ни уборных. Пользовались арыками, воду из которых пили и ею же умывались».

Сарра Амлинская вспоминает, что местные узбеки в Андижане давали беженцам старые циновки и одеяла, которыми они накрывались по ночам, приносили им лепёшки и воду, хотя сами жили очень бедно.

Многие беженцы голодали, особенно в первые месяцы после приезда. Продовольственное снабжение несколько улучшилось лишь в 1944 г. По свидетельству Дова Дунаевского в это время на рынках Ташкента появилось сметана и масло, которые исчезли из продажи осенью 1941 г. На фоне голода и болезней резко выросла смертность (например, в Ташкенте почти в 2 раза в 1942 г. по сравнению с 1941 г.).

По воспоминаниям Ирины Гайстер «там, в Фергане ценность человеческой жизни была ничтожной. Особенно мерли мужчины». Давид Азриэли так описывал ситуацию в Бухаре:

«По городу слонялись сотни изнурённых до крайности людей. Нередко они засыпали на парковых скамейках и уже не просыпались. Каждое утро город обходили рабочие с телегой. На неё грузили появившиеся за ночь сотни трупов. Эпидемии свирепствовали повсюду, и с этим приходилось считаться».

Денег, выделяемых из союзного и республиканского бюджетов для помощи эвакуированному населению, как правило, хватало только на несколько месяцев. Поэтому правительство Узбекистана отдельными постановлениями выделяло дополнительные средства. Так, по постановлению от 3 марта 1943 г. эвакуированному населению было передано 200.000 рублей. Тем не менее, объём выделяемой материальной помощи далеко не полностью покрывал потребности беженцев. Надежда Мандельштам пишет в своих воспоминаниях, что в первую очередь спасали не деньги, а пайки, то есть выдача нормированных продуктов по государственным ценам, которые были значительно ниже рыночных.

Нехватка продовольствия и предметов первой необходимости, резкий рост цен на рынке, жилищный кризис и другие тяготы и лишения войны подпитывали антисемитские настроения у части населения Узбекистана. Зачастую распространителями таких настроений были инвалиды войны и беженцы-славяне, прибывшие из западных областей СССР.

В Самарканде русские инвалиды войны написали на стенах синагоги «Бей жидов, спасай Россию!». В Ташкенте они кричали евреям «Абраша». А. Левитин-Краснов в своих мемуарах вспоминал про общую неприязнь у местного населения к европейским евреям, приехавшим в Ташкент с Украины. Один из свидетелей рассказал, что в Андижане осенью 1942 г. ходили слухи о готовящемся еврейском погроме.

О целом ряде случаев избиений евреев, о фактах погромной антисемитской агитации в Узбекистане говорилось в спецсообщении 3-го Управления НКВД СССР на имя наркома внутренних дел Л. Берия от 20 августа 1942 г. Характерно, что частично в усилении антисемитских настроений обвинялись сами евреи:

«НКВД СССР сообщает, что в связи с приездом в республику по эвакуации значительного количества граждан СССР еврейской национальности, антисоветские элементы, используя недовольство отдельных местных жителей уплотнением жилплощади, повышением рыночных цен и стремлением части эвакуированных евреев устроиться в систему торгующих, снабженческих и заготовительных организаций, активизировали контрреволюционную работу в направлении разжигания антисемитизма».

В спецсообщении указывалось, что имели место призывы уничтожать евреев и коммунистов. О фактах антисемитских проявлений в республике НКВД информировало партийное руководство Узбекистана. Наиболее активные антисемиты арестовывались и привлекались к суду.

Бухарские евреи, как правило, помогали прибывшим в Узбекистан еврейским беженцам. В первую очередь они поддерживали хасидов, особенно движение Хабад. Кроме того, они с уважением относились к евреям из Польши и Прибалтики, так как они были более религиозными, чем евреи-ашкеназы из славянских республик СССР.

Реэвакуация из Узбекистана проходила с конца 1943 г. При этом попытки самовольной реэвакуации жёстко пресекались властями. Категорически запрещался отъезд без разрешения для работников оборонных предприятий. Так, центральная газета Узбекистана «Правда Востока» опубликовала в начале января 1942 г. статью о том, как несколько работников покинули свой завод и самовольно вернулись в Москву. Через неделю после этого они были арестованы и приговорены к восьми годам тюрьмы. Большие трудности возникли у многих еврейских беженцев, возвращающихся на Украину, из-за антисемитской политики советских властей.

Библиография

1. Хайрия Буриева. «Социально-экономические сведения в архивных материалах об эвакуированном в Ташкент еврейском населении в 1942 г.» // История. Память. Люди: Материалы ІХ Международной научно-практической конференции. 27 сентября 2018 г., Алматы. – Алматы, 2019. С. 68–74
2. Государственный антисемитизм в СССР. От начала до кульминации, 1938–1953. / Сост. Г. Костырченко. М., 2005. С. 32–33.
3. Альберт Каганович. «Ташкентский фронт»: Еврейские беженцы в советском тылу. Москва — Иерусалим, 2023.
4. Неизвестная эвакуация. Воспоминания еврейских беженцев СССР, 1941–1945 / Сост. А. Берман. — Иерусалим, 2015.
5. Rebecca Manley. To the Tashkent Station: Evacuation and Survival in the Soviet Union at War. Cornell University Press, 2009.

Вадим Дубсон