Воспоминания

Вольфленок Борис

 Volflenok1

Родился в 1937 году в Кировограде(Украина). Инженер, жил и работал в Смоленске, откуда репатриировался в 1990 году. Живет в Кирьят-Гате. Две дочки, три внука и одна внучка.

Бабушкины предсказания сбылись

В клубе хлебокомбината нас, детвору, собрали на новогодний утренник. На высоченной ёлке висели любимые яркие игрушки – стеклянные и разноцветные картонные. Рядом горели колыхающимся пламенем многочисленные свечи, а для имитации снега всюду белела вата. Дети пели, читали прославлявшие великого Сталина стихи, бурно танцевали. Во время такой пляски кто-то зацепил свечу, она упала на вату, и мгновенно всё запылало. Отец бросился тушить пожар, детей сравнительно быстро удалось вывести из помещения. Огонь усмири- ли, но отец получил ожоги рук и шеи. Бабушка Маня натёрла сырую картошку и полученную массу прикладывала к папиным ожогам, повторяя ворчливо: «Плохая примета для начала года!».

Бабушка была человеком большого и печального опыта. Оставшись после погрома сиротой, она была отдана одиннадцатилетней девчонкой в богатый дом в Елизаветграде, где стала работницей на кухне, затем сделав «карьеру» от помощницы до шеф-повара. Но в личной жизни ей не везло. Первому мужу она родила дочь Любу, во время погромов 1906 года его убили черносотенцы. В 1911 году от второго мужа она родила дочь Цилю (мою маму), но в смуте Первой мировой войны погиб и он. Где-то в 1917 году от третьего мужа родился сыночек Гидалик, но и этого мужа зарубили пьяные красноармейцы, а в голодомор 20-х умер и мальчик. Цилю, тогда девятилетнюю девчушку, отдали в детский приют, откуда она тайком приносила своей маме кашу, что и позволило им выжить.

Бабушкиным мрачным предсказаниям верили.

А год наступил 1941-й. И страшные предчувствия бабушки вскоре оправдались: меньше чем через полгода запылало большинство городов и сёл европейской части Союза. Бомбили и наш город – областной центр Украины Кировоград (бывший Елизаветград).

Наша семья (бабушка Маня, папа Арон, мама Циля, старший брат – двенадцатилетний Саша, сестра Тамара девяти лет и я, которому шёл всего четвертый год) квартировала на далёкой от центра одноэтажной улице Одесской. Подвалов, хоть немного спасавших от бомб, на ней не было. Отец сразу же ушёл на фронт, а мы перебрались к родственникам в центр на улицу Луначарского, и с началом авианалётов убегали в подвалы. Ужасы тех дней навсегда врезались в мою детскую память, и уже шестиклассником я записал свои воспоминания:

Видятся мне в самых страшных из снов
Цепкие щупальца прожекторов,
Слышу истошные крики ребят,
Сполох пожарищ: фашисты бомбят!

Не помню, сколько дней это продолжалось. Смутно припоминаю: мы лежим на нарах в «коровнике» – так называли товарные вагоны, в которых до войны перевозили скот. Бабушка даёт нам кипяток, в стеклянной (как только уцелела!?) банке, с размоченными в нём сухарями. Однажды на каком-то полустанке в поход со старшим братом за кипятком увязался и я. Драгоценную влагу несли чайниками. Большой, но редкой радостью бывало появление каких-то тёток, которые в вёдрах приносили суп. Его делили бережно, старались раздавать равномерно.

Взрослые уже после войны рассказывали, что вначале фашистские самолёты часто пытались разбомбить наш состав, а мне почему-то запомнился только один эпизод: лежим рядом на земле, строчат то ли наши зенитки, то ли пулемёты из самолётов с крестами, а сестра повторяет: «Хотя бы пошёл дождь! Хотя бы пошёл дождь!». Наверное, и запомнил потому, что ещё не понимал, зачем так нужен дождь.

И то, как мы со своим скарбом шли по безлюдным, но просторным улицам городка в Саратовской области, почему-то в памяти сохранилось. В пути до этих мест мы были долго, т.к. из Кировограда нас увезли в июле, а на правобережье Волги мы прибыли после выселения немцев Поволжья, в середине сентября. Нас определили в пустующий большой дом. На кухонных полках было полно круп в банках и в мешках, но варить их мы боялись: а вдруг немцы перед уходом отравили! Потом Саша сообразил: скатал из муки мякиш и кинул доверчиво носившейся рядом собаке. Она тотчас же угощение проглотила и завиляла хвостом, выпрашивая добавку.Volflenok2

Мама работала в совхозе на поле, брат был пастухом, сестра ходила в школу, а я оставался с бабулей дома. Но трудовая и сравнительно мирная жизнь была недолгой. И здесь стали всё чаще появляться в небе немецкие самолёты с крестами, сбрасывавшие «зажигалки». Нас на подводах доставили к пристани в Добринке, чтобы погрузить на пароходы и баржи. Маме тогда только исполнилось тридцать лет, и проверяющий при входе на корабль никак не хотел поверить, что двенадцатилетний Шура – её сын. На убеждение (хорошо, что мама прихватила с собою все документы!) ушло много времени, сразу за нами убрали трап, а бабушка Маня осталась на берегу без каких-либо документов. Мама тут же бросилась к капитану с плачем, и он пообещал, что бабулю к нам доставят. Снова началась бомбежка. Но мы уцелели, хотя на корабле появились и раненые, и убитые, и было очень страшно. Нас высадили намного ниже по течению на левом берегу, там мы ждали около суток, пока доставили нашу бабулю.Volflenok3

Счастливые от того, что все снова вместе, мы загрузились в очередной эшелон товарняка, отходивший на восток. Ночи стали прохладнее, и потому в вагоне стояла «буржуйка», которая отапливалась дровами. Эшелон шёл долго, было тесно и голодно, но, самое главное, уже не звучала команда: «Воздух!». Где-то через неделю состав остановился в Ташкенте. Большинство из беженцев решили остаться здесь. Но было холодно, и лил дождь, а у брата видавшие виды ботинки уже «каши просили». Он сказал: «Мам, если ты хочешь, чтобы я простыл и умер, останемся здесь!». Тогда мама решила: «Остановимся там, где не будет дождя!». И мы снова закинули свои вещи в вагон.

В Коканде дождя не было. В эвакопункте нас прежде всего направили в баню. Мне запомнилось, что в тесной бане мылись вместе женщины, мужчины (правда, в основном немолодые) и мы, детвора. Сначала нас разместили в районе, который назывался Ахтипасай, но весной перевели на улицу Энгельса, дом 10. Судя по названию улицы, это было близко к центру. Хозяином огромного дома с двором был узбек лет шестидесяти, имел он четырех жен, младшей из которых было лет пятнадцать. Во дворе крутилось много детей, которые были постарше её. Моим одногодком был Шамиль, мы с ним быстро подружились. Взрослые натянули между деревьями айвы и тутовника верёвку, ставшую для нас качелями. Мама сразу же пошла работать сначала в госпиталь, а потом в военторг. Брата взяли в военно-духовое училище, сестра пошла в школу, а меня определили в детский сад. Запомнилось, что возле детсада стоял огромный памятник Сталину.

Но не у всех эвакуация проходила сравнительно благополучно, как у нас. Однажды мама проходила недалеко от базара и увидела группу лежавших на земле грязных и опухших от голода людей. Всмотревшись, она узнала среди них семью земляков, по фамилии Прокопец. Их было четверо: родители Абрам Эфраимович и Ида Израилевна, оба 1889 года рождения, дочь Люба 1922 года рождения, и сын Фима 1925 года рождения. Мама тут же наняла крутившегося рядом узбека, который помог ей поднять и уложить на арбу обессилевших людей. Доставили их туда, где жили мы. Помогли отмыться, постричься, переодеться и осторожно накормили. Мама тут же побежала в эвакопункт и настояла, чтобы подобрали и оказали помощь остальным обессилевшим беженцам, лежавшим у базара. Придя немного в себя, мамины земляки рассказали, что добирались от Кировограда пешком под бомбежкой немецкой авиации сначала в Никополь, потом на товарняках – до Махачкалы, откуда их переправили пароходом по Каспийскому морю в Красноводск, а затем они снова шли пешком до самого Коканда. Никто этими беженцами в пути не руководил, они брели впроголодь и чаще всего без воды. Из Кировограда вышла группа, в которой насчитывалось около семисот человек, а к Коканду добрались человек сорок – пятьдесят! Бомбёжки, голод, жажда, болезни и вши уничтожили остальных.

Мама – жена старшего политрука-фронтовика – сумела обеспечить спасенную семью продуктовыми карточками. А через несколько дней устроила Любу (ей тогда шёл двадцатый год) и её родителей на работу. Фима, которому шёл семнадцатый год, пошёл в школу. И зажили мы одной большой семьёй. Позднее Абрама Эфраимовича свалил дифтерит, от которого тогда спасать не умели, и он умер. Как только Фима закончил девятый класс, он стал курсантом артиллерийского училища, и молодым лейтенантом был ранен при отражении танковой атаки фашистов в Австрии. А Люба закончила в Коканде институт. Сегодня и Фима, у которого рука в локте так и не работает после ранения, и Люба со своими семьями живут в Хайфе, с благодарностью вспоминая мою маму.

В апреле 1942 года мы получили похоронку на отца. Спустя много лет «красные следопыты» пригласили нас, его детей, к братской могиле № 42 (в посёлке Николаевка Славянского района Донецкой области), где рассказали о подробностях его героической гибели. Но это отдельный рассказ.Volflenok4

К концу лета 1942 года заболела брюшным тифом сестричка Тамара. Пару недель она пролежала в больнице, а когда её оттуда привезли, я стал от неё прятаться – в похожей на скелет остриженной наголо девочке не узнавал свою сестричку.

У бабушки появились острые боли в желудке. Рентген показал язву, и врач рекомендовал немедленно оперироваться. Но доктор была терапевтом, а все оперирующие хирурги тогда были либо на фронте, либо в госпиталях. И тогдаодна добрая знакомая посоветовала народное средство: перед едой выпить грамм тридцать медицинского спирта и тут же закусить кусочком сливочного масла. Какими-то путями эти дефицитные продукты удалось достать, и недели через две боли отступили. А бабушке это лечение так понравилось, что она при случае повторяла его, вплоть до 97-ми лет, больше ни на что не жалуясь. Но горе продолжало её преследовать: после освобождения Кировограда мы узнали, что её старшая дочь Люба не смогла эвакуироваться, и 30 сентября 1941 года её со свекровью и четырьмя детьми, вместе с тысячами других евреев, уничтожили фашисты. Рассказывали, что моя двенадцатилетняя сестричка Феня ухитрилась скользнуть в кусты, её прикрыл лопух, но тут соседка с криком: «Жидовка!», схватив за косы, толкнула ее в толпу.

В ров крепостной загнали всех евреев.
Стреляя, экономили патроны,
Землёю забросали, не жалея…
Ещё дней пять неслись оттуда стоны.Volflenok5

Летом в Коканде было жарко, и мы спали во дворе на больших кроватях. Однажды утром Люба Прокопец убирала постели, засунула руку под наволочку, а там её встретил скорпион. Лечиться пришлось долго! Осенью 1943 года мама пришла домой с мужчиной – инвалидом на двух костылях. Это был списанный начисто после двенадцатого (!) ранения Лев Моисеевич Рейзин. Когда он уходил на фронт, в Слуцке оставались его жена, тоже Циля, и пятеро детей. Всех их фашисты сожгли в Слуцком гетто. Он стал нашим отчимом. С освобождением родного города, мы возвратились в Кировоград. Имущество наше разграбили. Хозяйке тёте Фросе только и удалось запрятать от мародёров и закопать в огороде старинную сахарницу со щипцами для рафинада и несколько ложек… Надо было всё начинать сначала. Сегодня из моей семьи остался только я, поэтому решил рассказать о том, что запомнил. Родственники, по фамилии Бадовы, сейчас живут и в Австралии, и в Южной Америке. Мои племянники – сыновья Саши – живут в Минске и в Нью-Йорке, потомки Тамары – в Смоленске (но внук – в Ашдоде!). Отец мой был старшим сыном из пятерых детей. Его два брата прошли всю войну, а самый младший погиб на фронте совсем молодым. Потомки его братьев живут в Ашкелоне и в Нью- Йорке, а потомки его сестры – в Кировограде и в Израиле. Все семьи, уцелевшие в войне, тоже перенесли страдания эвакуации. Volflenok6