Воспоминания

Розензафт Виктор

 Об эвакуационном детстве

Оно связано с самым близким человеком – МАМОЙ. С её самопожертвованием, заботой, лаской, самоотверженностью.

Еды чуть–чуть в семейной чашке,
ведь жизнь тяжёлая была.
Но вспоминается всё чаще
её простая доброта.
Война и смерть. И пайка хлеба.
Ты ломтик бережно берёшь
и хворой тётеньке несёшь.
С сестрой у нас пустое брюхо.
Тебя никак мы не поймём.
Она одна, - внушает глухо,
- а мы семьёй не пропадём. 

Я родился в Полтаве в 1937 г. Это год уничтожения хозяйственных, политических и военных деятелей – противников сближения с Германией: Тухачевского, Якира, Уборевича, Корка, Эйдемана, Фельдмана, Путны, Примакова, командармов и комкоров, тысяч других военачальников, политработников и иных антифашистов. Моему отцу повезло, его не осудили.

19 сентября 1941 года советские войска сдали Полтаву и покинули Киев. Лишь с 11 сентября начался спешный отход войск и населения этих городов. Дороги были забиты отступающими, эвакуируемыми, беженцами. Вермахт и их десантники убивали и уничтожали всё на своём пути, создавая пробки и срывая отход и эвакуацию.

Сентябрьское туманное, промозглое утро. Мама и бабушка в спешке что-то складывают в чемодан. Мама умоляет бабушку уйти с нами, а та не хочет.

Наконец, мы на железнодорожном вокзале. Масса людей. Сидят, стоят, снуют. Ничего не понимаю. Слышу: «Война… Котёл… Оставили…Убивают…». Подходят эшелоны. Вижу покалеченных и раненых. Что-то накрыто брезентом. К вагонам не подпускают. Слышу вой. Узнаю новые слова: «сирена и бомбёжка». Приказ прятаться. Слышен нарастающий свист и рёв. Потом: «Бух! Бах! Бам! Бум!» В подвале, где находимся, трясётся пол. Затихло. Вышли. Не понимаю, почему всё изменилось. Горят вагоны, бегут люди. Кто вырыл ямы?

Наступает ночь. Холодно и голодно. Ходят военные, требуют документы. Кого-то куда-то уводят. Где-то стреляют. Слышу: «Шпионы, враг, фрицы…». Страшно. Дождь. Темень. Ветер. Тучи.

Вдруг все вскочили и бросились к вагонам. Бабушка и я держимся за маму. А на руках у неё дочь (1 год и 3 мес.). Подошёл один из последних сформированных эшелонов. Что здесь творилось! Крики и драки. Кто-то в толпе падал. Кто из нас родился под счастливой звездой? Офицер протиснул нас к ступенькам вагона. Маму и бабушку толпа затолкала внутрь, а я остался. Чудом выбрался из толпы. Слышу мамины крики. Вдруг меня подняли чьи-то руки и поднесли к окну отходящего поезда. В вагоне меня передавали из рук в руки, к маме. Я не понимал причину её рыданий. Что-то ей давали пить и успокаивали.

Вскоре в вагоне появились умершие. Их некогда было хоронить. В вагоне не было ни туалета, ни воды. В пути нас неоднократно бомбили и обстреливали. Помню запах разлагающихся трупов, горевшего человеческого тела, смрада и чада горящих строений и вагонов. Слышу крики, мольбу и стоны раненых и изувеченных. Вижу мёртвых мам и плачущих возле них детей, мам с трупиками на руках или у груди….

В памяти различные бомбоубежища, штурмы нашего вагона беженцами, поиск еды и воды. Слышал: «Москва закрыта. Едем в Среднюю Азию». Прибыли в Казахстан. Направили в аул, в десятках километрах от гор. Уральск. Подселили в дом сразу 2 семьи.

Зима выдалась суровая. Мне приходилось вылезать через дымоход на крышу, прыгать в снег и на ощупь, у стены, пробивать путь к наружной двери и разгребать сугробы, чтобы взрослые могли выйти из дому. Во время бурана, пурги или вьюги включали сирену для путников.

Однажды и наш обоз попал в такую непогоду. Лошадей распрягли. Мы легли внутрь круга, образовавшего животными. Завыли волки, а, может быть, шакалы. Разожгли поленья. Хищники медленно приближались. Взрослые стреляли из двух берданок, остальные бросали головешки. Лошади лягались. Утром возвратились в аул. Обморозил ноги.

Вскоре маму перевели на работу в Уральск.

Я переболел цингой, малярией, воспалением лёгких. Заболел рахитом. Был постоянно голоден. Однажды, согревая ноги, стал на тёмные угли. Результат – ожёг. Помню, нашёл металлический предмет с красивой этикеткой. Пытался его разбить. Прохожий отвёл меня то ли в комендатуру, то ли в отделение милиции. Здесь впервые пил чай с сахаром. Вечером мама забрала меня и отвела в нашу сырую холодную комнату. Зимой 1943 г., в очереди за хлебом (занимали с вечера предшествующего дня), у меня выкрали хлебную недельную карточку всей семьи. Низкий поклон маминым сотрудникам, которые давали маме по несколько грамм хлеба! До сих пор помню его вкус с клейким веществом и наполнителем, наподобие древесины. А вкус жмыха (макухи) с хрустом песка на зубах и кожуры от семечек подсолнуха – наслаждение. Запечённые же очистки картофеля - цимес! С весны мама варила крапивный суп.

... Зима 1944 г. Умерла бабушка. Думал, что она спит. Играя с сестрёнкой, прятались под простыней, которой она была укрыта. А мама была на работе. Хоронили бабушку, по еврейскому обычаю.

В этом же году мама с тремя детьми (папа приезжал в командировку) возвратилась в Полтаву. Наш дом был сожжён. Так началась новая жизнь на освобождённой земле.

Да будет благословенна память тех, кто защитил наше поколение от уничтожения, жертвуя собой, и тех, кто, трудясь для победы, сберёг нас в тылу от смерти.