Воспоминания

Генрих Рутман. Одесса. Эвакуация

 

Генрих Рутман                   

Бруклин, Нью-Йорк

                                                                               

Одесса. Эвакуация(Из глубин памяти)

Первые дни, первая трагедия. Война началась неожиданно – в теплый, солнечный воскресный день... (Интересно, что прочитав множество воспоминаний не увидел, чтобы где-либо на территории европейской части страны было наоборот...) О событиях этого дня, папа впоследствии написал в воспоминаниях: «22 июня 1941 года фашистская Германия без объявления войны внезапно начала боевые действия, и её войска рано утром перешли границу. Однако, эта внезапность была относительная. Накануне, 21 июня, в полдень мне позвонили из ильичёвского райвоенкомата на работу (в это время я работал заведующим отделом пропаганды и агитации Одесского облрадиокомитета) о том, что мне нужно явиться в Райвоенкомат. Звонил знакомый лейтенант Костин. Он ранее два или три раза вручал мне повестки для прохождения сборов. Я срочно готовил передачу и только к вечеру, освободившись, прибыл в РВК. У входа я увидел нескольких человек с чемоданчиками. Это до некоторой степени удивило меня. Лейтенант Костин стоял у стола и вручил мне повестку о том, что 22 июня к 9 утра мне следует явиться на сборы в штаб 150 стрелковой дивизии. Когда я пришел домой и рассказал, где был и о вручении повестки, жена была удивлена. Я ведь недавно только прибыл со сборов, проходил службу в должности начальника 6 отдела штаба ТиУРа (Тираспольского укрепрайона). Рано утром 22 июня, часов в 5, постучали в окно. Открыв дверь, увидел незнакомого лейтенанта. Уточнив, что я Рутман, сказал, что бы я немедля оделся и отправился в штаб 150 с.д. (штаб находился в центре города).» (полностью эти Воспоминания есть на Интернете, стиль и орфография сохранены).

   Узнав о получении повестки, мама не увидела в этом ничего такого, чтобы её взволновало... Подумала только: – «Мы собрались этот день провести на пляже, ничего, поедем позже... Мало ли какие дела или вопросы ещё остались и их нужно закончить...» В ожидании поездки, я вышел во двор, где уже были мальчик и дворник с метлой. Дворник наш был личностью очень популярной — он открывал ворота, когда кто-то поздно возвращался домой и не забывал поздравить жителей каждой квартиры с праздником, за что получал «вознаграждение» не только деньгами но некоторыми «веселящими» напитками...

 

 Папа с мамой

Первые дни прошли в ожидании вестей от папы... Подвал в соседнем доме превратили в бомбоубежище... Нам в нём выделили место, на которое мама положила белые наволочки с написанной на них химическим карандашом фамилии... Начали звучать сигналы тревоги, услышав которые мы пересекая двор бежали и занимали свои места. Людей в подвале было много, душно, так как вентиляция, если и была, работала плохо... Я хорошо помню этот тёмный, узкий, пахнувший сыростью подвал и несколькими тускло светящимися лампочками. Были в нём оборудованы деревянные полки, на которых лежали пакеты с небольшим запасом продуктов и бутылки с водой, но брали ли мы что-то из них, кушали-ли – не помню. Только пили воду, да и то ту, которую приносили с собой.

В это время во двор въехала грузовая машина, на которой работал папа одного из мальчиков... Пока он, оставив её и по каким-то делам зашёл к себе в квартиру, около неё собрались все, кто в это время был во дворе... «Хотите покататься? Садитесь!...» Сына он посадил рядом в кабину, остальные, гордые и счастливые залезли в кузов... Я остался ждать возвращения папы... Но не прошло и нескольких минут, может и больше, но мне так показалось, во дворе снова появился хозяин машины неся лежащего на руках сына... Произошла трагедия. Выехав со двора и поворачивая за угол, машину резко качнуло и сидевший в кабине сын водителя, не закрывший плотно дверь, не знаю, была ли в то время на грузовиках такая как сейчас об этом сигнализация, выпал и ударился головой о бордюр. Это была первая жертва в нашем дворе. О том, что началась война все узнали из сообщения в 12 часов дня... Стало понятно, что поход на море в этот день не состоится... 

Последнее довоенное фото

Мы остались втроем – мама со мной и жившая с нами папина сестра Фаня, одинокая женщина, портниха по профессии. Стало ясно, что папа не сможет скоро вернутся, но о том, что нам в спешке придётся покинуть город, в который впоследствии никто из нашей семьи не вернётся, мыслей не было...

Первые дни прошли в ожидании вестей от папы... Подвал в соседнем доме превратили в бомбоубежище... Нам в нём выделили место, на которое мама положила белые наволочки с написанной на них химическим карандашом фамилии... Начали звучать сигналы тревоги, услышав которые мы пересекая двор бежали и занимали свои места. Людей в подвале было много, душно, так как вентиляция, если и была, работала плохо... Я хорошо помню этот тёмный, узкий, пахнувший сыростью подвал и несколькими тускло светящимися лампочками. Были в нём оборудованы деревянные полки, на которых лежали пакеты с небольшим запасом продуктов и бутылки с водой, но брали ли мы что-то из них, кушали-ли – не помню. Только пили воду, да и то ту, которую приносили с собой.

Тётя Фаня

В городе началась эвакуация некоторых организаций, среди которых была и швейная фабрика, но ехать без нас тётя отказалась....

   (Через многие годы после окончания войны, я узнал, что 24 июня

1941 г. ЦК ВКП (б) и СНК СССР «для руководства эвакуацией населения, учреждений... был создан Совет по эвакуации в составе Л. М. Кагановича (председатель), А. Н. Косыгина (заместитель председателя), Н. М. Шверника (заместитель председателя) и др., а для успешного проведения эвакуации в городах и на крупных железнодорожных станциях уже к 22 августа 1941 г. в стране действовало 128 эвакопунктов, где эвакуируемое население могло получить пищу и медицинскую помощь.)

   Мама в это время временно не работала, целиком занимаясь мной, которому в это время шёл 6-й год... Папиных родителей, он был младшим в большой многодетной семье, которые могли бы в чём-то помочь, в живых уже не было. Мамины в это время жили в белорусском местечке Стрешин Гомельской области, где дедушка в 1929 году был избран и оставался до самого начала войны председателем одного из первых в Белоруссии колхозов... К тому же, за год-два до этого, мама, находившаяся на последних месяцах беременности, со мной уехала в Стрешин к родителям... После родов, родилась девочка, но что-то произошло, об этом при мне никогда не говорили, в Одессу мы вернулись вдвоём...

   Дни шли... Надежда на скорое возвращения папы исходя из сообщений сводок Совинфорбюро продолжала уменьшаться... Мама, обладавшая невероятной интуицией, понимала что в сложившихся условиях нужно что-то предпринять... Но как? Всё время беспокоило отсутствие всяких сведений о папе... Где он и что с ним? Волновала судьба родителей, живших в оккупированной к этому времени Белоруссии...   Что с ними и жившими с ними двумя младшими                                                                                                                                                                                                                                                                          братьями: 14-летним Борисом и 12-летним Гришей в Стрешине? Да и о Мише с Юрой, двух других братьях, которые должны были служить в армии, ничего не было известно... Проблемы, волнения и заботы не оставляли ни на минуту. Но главное — что делать в городе, к которому с каждым днём все ближе и ближе приближался враг, окружая его со стороны суши...

     Помог, как это часто бывает, случай... В один из дней начала июля в наш двор въехала легковая машина на которой коллеги папы по радиокомитету возвращаясь с какого-то задания и проезжая мимо, надеясь узнать, если мы ещё никуда не уехали, что-либо о нём... Мы оставались на месте... «Через несколько дней будет эвакуироваться радиокомитет» – сообщил кто-то из них, – «Соберите документы и ждите... Из города остался один путь – море...» И действительно, через день или два, за нами заехали, посадили в машину, и передав какие-то деньги привезли в порт... Без всего, с маленькой сумкой с документами... Никаких вещей... Сегодня, по прошествии многих лет, думаю, что «как хорошо», что война началась летом...

     В порту происходило столпотворение, которое трудно представить: мужчины, женщины с детьми рядом и на руках, сумками, толкаясь и ругаясь, пытались пробраться на трап к стоящему у причала корабля. Не знаю, как получилось, но нас троих втолкнули в средину этой, казалось бесконечной «очереди», которая и внесла нас на верхнюю палубу, уже забитую до отказа. С трудом нашлось место у одного из деревянных ящиков, накрытого брезентом... Так как никто не смотрел, мама стащила с него кусок, накрыла часть палубы рядом и мы на него сели. Недалеко от нашего места, тут же на палубе были сооружены туалеты, каждый из которых представлял будку или как потом видел, живя в сельской местности, сарай со стенами из грубых досок и узким, прикрытым грубой тканью, входом... Таких было несколько в разных места, но не помню, чтобы кто-то из нас туда заходил? Запомнилось, что у их входа постоянно стояла очередь. Были ещё установлены в нескольких местах баки с водой и кружками на цепочках...

Пока поднимались на корабль и усаживались, солнце зашло и небо стало тёмным. Лампочки не горели, видимо из-за необходимости соблюдения маскировки. Но люди еще продолжали пробиваться к трапу. Вдруг началась стрельба... Кто стреляет, куда? На тёмном небе были видны узкие следы прожекторов, расходящиеся и сходящиеся с разных сторон... Неожиданно, кто-то крикнул: – «Горит... Горит... Самолёт...». Повернув голову в сторону, которую смотрели все, увидел падающий на землю самолёт, охваченный ярким пламенем. Чей он был – наш или немецкий? В этот момент раздался, показавшийся на фоне стрельбы слабый гудок и пароход убрав, буквально выхватив из под стоящих на нём трап, начал медленно отдоляться от причала. Поднялся шум, крики остававшихся...

   Загадки памяти. Не могу объяснить, но в моей жизни есть много такого, что происходило в разные годы, а в памяти с фотографической точностью хранятся так, как будто они произошли только вчера... О некоторых я уже рассказал, о других — расскажу позже. А этот вечер на пароходе запомнился людьми, поднимающимися по шатающемуся трапу на борт, верхняя палуба, заполненная лежащими и сидящими людьми, освещающий черное небо падающий, охваченный пламенем самолёт и медленно увеличивающаяся полоска воды между причалом... Один из рядом сидящих заметил, что в открытом море попасть бомбой в корабль значительно трудней...

     Измученный и уставший за день на жаре и ногах, как потом вспоминала мама, которая с большим трудом (а какие волнения она испытала...) довела меня до места, которое удалось найти, я быстро уснул... Проснулся на рассвете, и тут же начал с любопытством рассматривать стоящий рядом ящик, внутри которого заметил какие-то коробочки... Разорвав одну, увидел небольшие стеклянные трубочки с чем-то блестящим в нижней части. Не зная, что это такое, разбил одну и увидел, как из неё на подставленную картонку вылилось это «блестящее»... Попробовал разбить еще и капельки соединились, образовав круглый, легко перекатывающийся шарик... Занятие настолько увлекло, что я стал один за одним разбивать эти «трубочки» играть с «блестящими шариками», которые легко распадались на ряд мелких и так же легко потом соединялись... Эта игра с «капельками-шариками» продолжалось до тех пор, пока не увидела мама, быстро забрала всё и выбросила в стоявший неподалёку ящик с песком для тушения пожара.... Потом она объяснила, что это термометры, нужны они для измерения температуры у больных детей и взрослых, а то, что у них внутри, это вредное для здоровья вещество, называется «ртутью» и играть с ним опасно...

   К полудню приплыли (по морскому – пришли) в Новороссийск (то, что это так у меня полной уверенности нет), и когда начали спускаться на берег, капитан по радио поздравил всех с благополучным окончанием плавания. Как потом говорили, это был один из последних пароходов, вышедший из окруженной Одессы и благополучно прибывший к месту назначения... Нас встретили работники эвакопункта, чем-то накормили и помогли пересесть на шедший в тыл поезд. Так мы оказались в плотно набитом товарном вагоне. Теснота была как на палубе, но там хоть свежий воздух а здесь жара и воздух с запахом от тел... Было несколько случаев, когда смельчаки, оставив родных в вагоне, забирались на крышу, чтобы проехать там несколько остановок... Назад почти никто не возвращался... Кто-то думал, что они упали с крыши и разбились, кто-то, что пересели на другой поезд... Были и такие, кто побежав за водой, отставали от неожиданно тронувшегося поезда...

Фото из Интернета. Эшелон с эвакуированными. Вот в таких, или почти таких условиях мы ехали...

Тётя Фаня устроилась в швейную мастерскую... В квартире оказалась швейная машинка, и она начала брать работу на дом, которую выполняли вдвоём с мамой. Я выздоравливал медленно, ослаб так, что первое время не мог самостоятельно ходить, и мы, надеясь, что враг будет остановлен и до этих мест дойти не сможет, продолжали жить в Баксане... С питанием были проблемы, но если что-то удавалось достать, в первую очередь отдавали мне. Из еды в это время запомнились кусочки жмыха (макухи), продукта, получаемого после отжима растительного масла на прессах... Его, если удавалось купить, разводили с молоком, чаще с водой.  

   В Баксане прожили около года. По доходившим сведениям, несмотря на героическое сопротивление Красной Армии, немцы продолжали приближаться к Северному Кавказу и оставаться в Баксане становилось опасно. Попытки через местный военкомат узнать что-либо о папе оканчивались отрицательным стандартным ответом: – «В списках убитых и раненых не числится..:». Несколько утешало, вселяя надежду, но полной уверенности в полученных сведениях не было... Мама принимает решение уехать дальше в тыл... Ей удаётся достать направление и уже в более комфортных условиях, нас поместили в общий, переполненный, вагон, шедший в направление Молотовской (теперь — Пермской) области.    

   В городе Березники, куда мы приехали, нас сначала разместили в здании цирка или кинотеатра. Всех чем-то накормили и через некоторое, очень короткое время начали подходить люди со списками, зачитывать фамилии и направлять в разные места области. Учитывали ли при этом профессии -- не знаю... Но предполагаю, что, в основном, старались быстрее распределить людей и отправить их отсюда в разные места... Поэтому уже после обеда нас направили в деревню Назарово, ставшую конечным пунктом нашего «путешествия» и разместили в доме, в котором жила старая, тогда мне так казалось, одинокая женщина.

(Работая над этими заметками, я проверил и оказалось, что среди населённых пунктов Пермской области и сегодня под номером 217 существует деревня Назарово)

   Мы разместились в большой комнате, занимавшей большую часть дома. В ней, справа от входа стояла большая русская печь – интересное сооружение с «топкой» закрываемой железной заслонкой и огромным лежаком с матрасом и одеялом сверху Там всегда было тепло и на нём спала хозяйка. Рядом с печкой стояли «ухваты», длинные деревянные палки с металлическими «рожками» на конце. (Ухват, как об этом пишет в своём словаре С.И.Ожегов – железное полукольцо в виде двух рогов на длинной рукоятке, предназначенный для установки в печь и доставания оттуда горшков, чугунов и т. д.). У маминых родителе в Стрешине была такая же печь, поэтому как ее топить и готовить в ней она умела. Мне нравилось смотреть, как горят в ней дрова и ставят туда чугунки с картошкой...   Чугунков было несколько и разных размеров. Большой с картошкой ставили на пол и хозяйка, женщина болезненная, садилась на маленькую скамеечку и опустив голову, накрывалась большим темным шерстяным платком и дышала исходящим оттуда горячим картофельным паром.. А после этого залезала на горячий лежак... Помогало. Такой и помню её — сидящей над горячим чугунком с покрытой головой посреди комнаты...

     В печке пекли и хлеб. Для этого сгоревшие остатки, головёшки доставали оттуда, выгребали остатки углей и ставили прямо на горячее днище (не знаю, как это правильно называется) заготовленное тесто. Очень вкусный получался хлеб..

.

Чугунок с помощью ухвата отправляется в печь

 

Маму с первого дня направили на заготовку дров для паровозов. Она состояла в том, что вручную, никакой механизации, бревно пилили на маленькие чурки и потом кололи на несколько частей. Работа тяжелейшая для мужчин, а здесь её выполняли городские женщины... Осенью было немного легче, а зимой? Помню маму тех лет: мужские ватные брюки, телогрейка и большой шерстяной платок, такой же, как и тот, которым накрывалась хозяйка сидя над чугуном с картошкой, перевязанный на поясе...

     Тётя Фаня (а может и мама) где-то раздобыла швейную машинку и занялась привычным делом — шитьём и ремонтом одежды... Не до красоты было, лишь бы чистое и целое... Об этом узнали соседи и даже в близлежащих деревнях. Ей приносили заказы и расплачивались кто чем и сколько мог...

   А морозы в эту зиму 1942 – 1943 годов были очень суровыми. Помню, как подоив корову, молоко наливали в миски и оно замерзало в прихожей (сенях). В таком виде хозяйка его кому-то передавала для продажи в городе, да и мы часто его оттаивали и ели с вареной картошкой в «мундире». Так, здесь я впервые узнал, что так называется чисто вымытая неочищенная от кожуры картошка. Тётя и мама, когда была свободна,   помогали хозяйке готовить еду, убирать квартиру... не только для себя, но и для ее коровы. Привлекали к уборке и меня...                        

   В комнате была еще круглая, сделанная из жести печка «буржуйка», на которой стоял железный чайник... В нём кипятили воду с опущенными в неё сосновыми веточками, которые заменяли чай. Не плохой получался напиток...  

   Помню как войдя в дом и еще не сняв верхнюю одежду, мама останавливалась перед «буржуйкой, подносила на небольшое расстояние руки и только потом развязывала платок и снимала телогрейку. Тут же рядом сушили валенки и перчатки, развешенные на спинку стула. И еще любили, если появлялась картошка, нарезать её ломтиками и прислонять к бокам печки. Поджарившись, они падали. Это была очень вкусная еда — ломтики картошки, поджаренные на печке...

   Угнетало отсутствие известий от папы... Где он, что с ним?... Мама продолжала писать письма в разные организации, но, чаще всего, они оставались без ответа, а если и приходил стандартный, в котором, как и раньше, говорилось об отсутствии сведений о нем... Несколько раз видел маму курящей, но она делала это так, чтобы я не видел... Ходила она и к местной гадалке, сообщившая ей, что папа жив, но находится в таком месте, что сообщить об этом у него нет возможности... И еще эта гадалка сказала маме, что будет у неё ещё один сын, очень талантливый и счастливый... (Предсказание сбылось ровно на половину. Борис, так назвали брата, родившегося после войны в Германии, в школьные годы увлёкся кино и литературой, легко побеждал на различных конкурсах на знание кино... Но вот со счастьем — не повезло, хотя мама до конца жизни верила, что и оно к нему придёт... )  

   Папа нашелся в 1943. Оказалось, что при отступлении его воинская часть попала в окружение, откуда он вынес обмотав вокруг себя знамя дивизии (за что был награждён медалью «За отвагу», хотя был представлен к более высокой награде), после этого был направлен в спецлагерь, куда отправляли всех окруженцев, потом Сталинград и тяжелое ранение в голову. И всё это время он искал нас также, как и мы его.

   Письмо его, треугольник с адресом полевой почты мама получила от почтальона возвращаясь с работы. Быстро сняв перчатки и чуть прогрев замерзшие от мороза руки, развернула его... Кроме письма, на пол выпал меленький листок с написанным мелким почерком строками стихотворения К.Симонова, начинавшееся словами: «Жди меня и я вернусь...» (Здесь можно прочитать воспоминания папы о его фронтовой жизни _ http://iremember.ru/memoirs/pekhotintsi/rutman-uliy-genrikhovich/ )

   После получения известия от папы, мама стала получать и какие-то деньги... Жить стало немного легче, чуть-чуть спокойней... Но не намного, так как продолжалась война... Но главным в это время было то, что папа живой и знает, где мы...  

   В сентябре1943 года, тогда в 1-й класс принимали с 8 лет, я пошёл в школу... Учиться было легко, так как к этому времени, я уже бегло читал и в каждом письме, отправляемой папе на фронт были и мои короткие записки. В этом была заслуга мамы, которая моему обучению уделяла серьёзное внимание и всячески старалась развивать во мне любовь к знаниям и чтению... Это началось еще в Одессе, когда, как потом вспоминали, меня, 5-летнего водили учиться играть на скрипке в известную школу им. Столярского, а дома лежали сказки с большими буквами и красочными обложками... В дороге мама обучение чтению не прекращала, для чего использовала всё, что можно было достать — книжки, газеты, страницы журналов... Так что в первый класс я пошёл уже подготовленным...

   В Назарово была начальная школа... Она состояла из двух классных комнат, в которых каждая учительница занималась сразу с двумя классами. Я был в первом, а в соседнем ряду сидели ученики 3-го... Урок строился так — когда одни писали, другие читали и наоборот. Одним из важных уроков у нас в 1-м был урок «чистописания», состоящий в том, что в тетраде в косую линейку, мы должны были пером номер 86 правильно, соблюдая наклон и нажим писать буквы. А в это время она объясняла урок 3-му... Потом писали они, а она занималась с нами. Чернила приносили девочки в специальных чернильницах – «непроливашках», и у мальчиков была возможность у них «помакнуть»... От этого пальцы часто были в чернилах, а если забывал «промокнуть» уже написанное в тетрадке при помощи поглощающей чернила специальной бумажки – промокашки, размазывались и буквы...  

   Зимой в классе часто бывало довольно холодно, поэтому на уроках сидели в пальто... В том, что лучше запоминается то, что тебе не нужно, я убедился в этом классе, так как все, что рассказывала учительница ученикам третьего класса, я запоминал значительно лучше, чем - то, что она рассказывала нам.

        

Вот такой примерно была и моя тетрадка (фото из интернета)

 

В августе 1943 г. для детей фронтовиков дошкольного и школьного возраста потерявших родителей или оставшихся с кем-то одним, правительством были созданы специальные военные училища, получившие имя А.В.Суворова. В них учащиеся на полном государственном обеспечении проходили обучение по школьной программе и получив военную начальную военную подготовку направлялись для дальнейшего обучения в военные училища... Находясь на фронте в условиях постоянного риска для жизни, папа в одном из писем предложил маме выслать необходимые документы, чтобы отправить меня в одно из таких училищ... Но на это предложение она даже не обратила внимания.      

     В этом же году, в октябре месяце, мама смогла устроить мне первый за годы войны праздник — отметить День рождения. К нам была приглашена и моя первая учительница. Её подарок – карандаш и две простые 12-страничные тетрадки помню до сих пор и люблю, когда мне дарят ручки.  

 Несколько слов в Заключение. В Назарова мы прожили до лета 1944... В это время полк, в котором служил папа остановился на отдых и переформирование в украинском селе Лугины и получив от него вызов, мама со мной поехала к нему. В дороге на подъезде к городу Коростень наш поезд бомбили, но повезло... Здесь в Лугинах мы встретили день Победы. Тётя поехала в Одессу, но квартира наша довоенная была занята, добиться её освобождения или нового жилья она не смогла и уехала в Ленинград к сестре...

 Папа закончил войну в Германии в Фюрстенвальде...

После Победы для всех началась новая жизнь. Но это уже совсем другая история...

 

В дороге я заболел. Всё тело горело и ломило... Градусник зашкаливал на температуре выше 40... Представляю, каково это было видеть маме...К счастью, тогда всё что делалось, сопровождалось «к счастью», у кого-то нашёлся флакон одеколона, которым протирали меня, но сбить температуру находясь в переполненном вагоне, не удавалось... И мама с тётей вышли в Нальчике... В эвакопункте (они были созданы с 5 июля 1941 года), куда они обратились, меня осмотрел доктор, дали кое-какие лекарства и нас направили в село Боксан, расположенное в 23 км от Нальчика... Здесь нас поместили на квартиру на ул. Советская, 81. Конечно, это запомнить было невозможно, но в Московском архиве Российского общества Красного Креста сохранилась справка, которую удалось получить спустя более 50-ти лет, в 2000 году. Записи о наших дальнейших перемещениях найти не удалось, так как, по некоторым сведениям, с 1942 года регистрация эвакуированных прекратилась...