Воспоминания

Скарбовский Иосиф

«Гэтто»

Перед самой войной я окончила педучилище , но поработать в школе не привелось. Нас, молодых девчонок, мобилизовали для работы в госпиталях. Ещё и сегодня страшно вспоминать эти годы. Столько крови, искалеченных судеб, боли и смертей пришлось видеть. К этому нельзя привыкнуть. Прошло шестьдесят лет после окончания войны, а многие картины видятся, как будто это было вчера.

Но как бы то ни было, а война закончилась.

Многие ребятишки, потерявшие родителей, одичавшие в круговерти войны, болтались на железнодорожных станциям и вокзалах. Надо было их учить жить по-новому. А война выкосила и опытных инженеров, и учителей. В РОНО хватались за голову. Недоставало ни опытных учителей, ни администраторов. Хорошо помню свой приход в школу села Наславчи Хмельницкой области. Встретил меня исполняющий обязанности директора школы инвалид войны Словачевский Марьян Людвигович. Было ему тогда лет сорок пять. Ещё моложавый мужчина с будёновскими усами – на костылях.

Мне он показался глубоким стариком. Позднее я узнала, что он служил в кавалерии сержантом. Кое-как осилил в своё время семь классов и был тяжело ранен при освобождении Киева. В коллективе молодых учителей он казался пожилым. И мы, девчонки, его боялись. На педсовете завуч говорила об успеваемости, о дисциплине, а Марьян Людвигович дремал, подставив под щеку огромную ладонь, которая прикрывала и усы. Его посапывание нас успокаивало, и мы старались шепотом обсудить повестку дня. Стоило только кому-то запнуться при выступлении, Марьян Людвигович просыпался и, обведя всех затуманенным взором, провозглашал:

– Гэтто безобразие! - что всегда заставало нас врасплох.

Я долгое время не могла понять, что обозначает слово «гэтто». Мы многое слышали о гибели евреев в гетто. С нами работала учительница истории Бэлла Наумовна, которой чудом удалось спастись. В её рассказах это слово ассоциировалось с чем-то зловещим. Но почему этим словом злоупотребляет Марьян Людвигович?

Неужели он напоминает нам, что в случае чего мы опять окажемся в гетто? Это нас пугало. Из семи учителей – трое были евреями.

 

После этой фразы Марьян Людвигович опять начинал дремать. И когда последний выступающий замолкал, вдруг опять директор школы выдавал на гора своё строгое:

– Гэтто непорядок!

Завуч тут же докладывала ему, что все вопросы решены. И тогда директор кое-как вставал во весь свой богатырский рост, расправлял примятые усы и, чуть-чуть улыбаясь, опять произносил свое:

– Гэтто добре, – и уже не было так страшно. А когда мы, наконец, поняли, что Марьян Людвигович за словом «гэтто» прячет мирное и непугающее слово – «это», стали относиться к нему, как дети к отцу.

Мужик он был неординарный. Дети его

боялись. И когда он шел по школьному коридору, громыхая костылями, ребятишки, прислоняясь к стене, замолкали. Мне всегда казалось, что дети смотрели на него со смешанным чувством. Тут были и зависть: вот он пришел с войны калекой, а их отцы не пришли с войны совсем. Тут было и чувство преклонения перед воином, на груди которого блестели ордена и медали. И чувство жалости, потому что все в школе знали: нет у него левой ноги, а на правой – с десяток шрамов. После того памятного боя в ноябре 1943 года, когда 40 армия 1-го Украинского фронта под командованием Москаленко освободила Киев, прошло уже три года. И в школе знали, что, придя домой после госпиталей, их директор не нашел ни одной родной души. Все были убиты. Дом его тоже сгорел в пламени войны, и директор жил при школе в маленькой комнатке, бывшей кладовой.

Сельские ребятишки понятливы к чужому горю. Они и уважали, и жалели, и, кажется, по- своему оберегали директора. Иногда он приходил в класс, тут же кто-нибудь из ребятишек бежал за табуреткой. Марьян Людвигович усаживался, прислонив костыли к стенке, и начинал рассказывать о войне. Но, удивительное дело, никогда не подчёркивал своих заслуг. Называя десятки фамилий, он о каждом говорил добрые слова - ведь почти все герои его рассказов не вернулись с войны. В конце разговора он как-то тихо просил ребят помолчать, а сам огромной ладонью проводил по лицу, как бы смахивая слезу, и вдруг, обращаясь к ребятам, говорил:

– У меня прамблема. Помогите-ка встать, – и ребятишки наперегонки мчались к нему. Он своими сильными руками опирался на плечи ребят и поднимался. А кто-то уже подавал ему костыли. Все в классе вставали, провожая его, а он уже в дверях, обернувшись, с улыбкой говорил:

– Я вам тут наговорил матерал из новой истории. Помните! И, громыхая костылями, уходил в свою каморку.

В следующем году, перед праздником Победы, вся школа хоронила Марьяна Людвиговича. Мне он запомнился на всю жизнь.

Его речь, усыпанная словечками: «Гэтто», «Прамблема» и «Матерал», – уже не казалась мне безграмотной, а даже несла в себе дух сельского шарма.  

Из книги Иосифа Скарбовсого Дети войны помнят хлебушка вкус",
Том 2. Книга первая. Израиль, Studio Fresco, 2016 г